Чтение онлайн

Совсем недавно у соседки тети Шуры Шишкиной сын народился. Дядя Миша неделю пьяный ходил и на разные лады хвалился своим в этом деле участием. Валя младенчика видела – красненький, сморщенный и кряхтит во сне, как маленький старичок. Тетя Шура хотела дать ей его подержать, но пришел дядя Миша, и она передумала. А Валя и сама– бочком-бочком к выходу. Дядю Мишу она боялась, трезвым он был хмур, пьяным задирался, а последнее время норовил, проходя мимо, больно цапнуть за грудь. И называл он ее противно – Морквой.

– Что, Морква, – вперил он в нее маленькие злобные глазки, – поиграться пришла? Вон какая вымахала, пора своих куклят заводить.

И нехорошо ухмыльнулся.

Валя выскочила за дверь словно грязью облитая. Пошла на кухню умыться холодной водой. Там Матрена Ивановна старинные ложки считала. Большие, тяжелые, с чернеными вензелями. Шесть штук насчитала, обратно в тряпицу завернула, в кухонный шкаф убрала.

Повернулась, Валю увидала и кричит:

– Нечего подсматривать!

А после добавила мирным голосом:

– Я пироги спекла с капустою, возьми вон с протвиня под полотенцем. Себе и матери возьми.

Валя взяла два пирога и ушла к себе неумытая.

– Вот девчонка! Везде-то подскочит, все-то разглядит, проныра глазастая! – Возмущалась про себя Матрена Ивановна.

Да. Тут она маху дала. Но в комнате Мишка шарит. Колечко золотое в штаны нижние завернула, спрятала, все равно нашел, пропил.

В кухню он не ходит, считает, немужское дело. Еду и то подавать в комнату требует, а там не повернуться, на пятнадцать метров трое взрослых и грудной младенец.

Матрена вынула сверток с серебром, подержала, подумала. И убрала вниз, к ветоши уборочной, куда никто, кроме невестки, не полезет, побрезгует. А той сейчас не до полов, только успевай ребенка обихаживай. Туда же вилки с ножами перепрятала.

Скатерти-простыни льняные-полотняные с кружевными прошвами – в белье лежали, тарелки фарфоровые с чудными картинками – открыто на полках стояли. В этом Мишка не разбирается, ему что миска щербатая, что тарелка с позолоченным краем – все одно. Матрене же стоящая вещь сама просилась в руки, приговаривая: «пригрей-приюти, Матренушка, сиротинушку, никому не нужную».

Савельичу до того и дела нет.

Он пожилой, грамотный, шляпу с очками носит, книги-газеты читает да в облаках витает. А дом разваливается, добро пропадает.

Сердце и о часах старинных болело, и о мебели темного дерева с атласным блеском и разными финтифлюшками. Но это так просто не возьмешь к себе, все чужое, хоть и хозяину ненужное.

– Вроде и революцию сделали, – рассуждала Матрена, – а все равно несправедливость осталась. Савельич один в целом доме живет, богатствами владеет, а у них на четверых комната в бараке и ни гроша за душой. Мог бы Мишка невестку с жильем найти, не подбирать с улицы голь перекатную. Вот только злой он, когда выпьет, и дерется сильно, такое не всякая жена терпеть станет. Шура терпит, деревня безропотная, молодая, здоровая еще.

… Шура Шишкина кормила маленького грудью, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Солнечный свет падал на крашеные суриком широкие половицы. Над оконной створкой отдувало ветерком беленькую марлечку. Снаружи цвела сирень, сладкий запах напоминал о духах и прочих вещах легкомысленных.

Молока было много, но и Сашенька сосал сильно и жадно, покушать любил, весь в мать. Крепенький, растет быстро, щеки круглые, пухлые, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Скоро она будет его свекрови оставлять и на работу ходить, в магазин, а то и в кино удастся пройтись. Хочется на волю. Да и тесновато им вчетвером в одной комнате.

На кирпичном заводе, где Мишка работает, все обещали квартиру в новом районе Гущино. И каждый раз он то работу прогуляет, то с начальством поругается. Вот и оставались с носом, даром что профсоюз. Но теперь уж точно дадут, никуда не денутся, ребенок появился, хоть откуда возьми – а жильем обеспечь…

В этих приятных мыслях под жужжание мух и шелест листьев за окном она задремала на высокой кровати, привалившись спиной к горе пуховых подушек. Очнулась от громкого гомона в коридоре.

– С дороги, старая! – кричал муж и продолжал матерно. Вслед за тем что-то летело, стучало и падало, – Попадешься на глаза еще раз, убью!

Шура проворно слезла с кровати, оставив на ней мирно сопящего Сашеньку, осторожно отворила дверь и попыталась выглянуть в щелочку. Дверь тут же захлопнулась силой отброшенного на нее тела.

Раздались звуки мерных ударов, судя по всему, били ногами. Шура попятилась, ни жива, ни мертва. Муж все чаще являлся пьяным и принимался порядок наводить. Соседи и свекровь безответными были, но сама она всегда могла отпор дать, да. Только за Сашеньку боялась.

Шум стих, Мишка протопал куда-то тяжелыми ножищами. Шура и облегчение испытала и разочарование какое-то.

Вот если б тот убил кого, сел бы в тюрьму надолго, а то и навсегда, сразу всем бы облегчение вышло. Ну кроме убитого, конечно. И то неизвестно, может и покойному бы жизнь облегчил.

Прошел Никола Вешний.

С именинами Николая Савельевича никто не поздравил, пирога не пек – так это привычное дело. Праздники другие стали. Вот у него день рождения скоро, может, сыновья приедут проведать отца. А то по-модному, телефонируют, и будет тебе, старый.

В последнее время он все чаще проводил вечера с Андреем Александровичем Колосом в местном ресторанчике «Рябинушка». Они брали салат столичный, котлеты по-киевски и небольшой графинчик беленькой, чего хватало часа на два неспешной дружеской беседы.

Вернувшись засветло, бродил по дому. Потом устраивался в темной верхней спальне, в громоздком кресле с подголовником. Глядя на трельяж с туалетным столиком, вспоминал Милицу у зеркала, хрупкую, молодую, с пшеничными бровями и косами венком, в скромном платьице с белым воротничком. После – солидную пышную даму, что носила серьги, бусы и перстни на обеих руках, красила волосы, губы и брови, раз в неделю делала укладку в парикмахерской. Прыскалась обильно Белым ландышем или Красной Москвой, шила у портнихи по журналам красоты. В мезенском обществе пользовалась авторитетом, лучше всех знала, как солить огурцы, как детей воспитывать. Николай Савельевич жену любил беззаветно, все прихоти и желания исполнял, называл Милушкой и рассчитывал на старость вдвоем. Но несколько лет назад начал у нее побаливать живот, пока к врачам собралась – вырос рак, стал пожирать заживо. Сыновья устроили в лучший госпиталь, Николай Савельевич каждый день навещал, невестки варили бульон и пюре протирали. Но из госпиталя Милица Петровна уже не вышла. Оставила сиротствовать одного.

В окне с отодвинутой тяжелой гардиной виднелись стволы и кроны сосен, вечернее темнеющее небо, бортовые огни самолетов, идущих на военный аэродром в Панино.

Николай Савельевич был об этом осведомлен. Младший сын у него – по летной части, а старший занимается ракетами и так засекречен, что даже самые близкие ничего о его работе не знают.

В тот вечер, редкий случай, Николай Савельевич в «Рябинушку» не пошел, а открыл книжный шкаф и достал с полки книгу «Дети капитана Гранта». Отправился с добычей на терраску, куда еще попадали лучи позднего солнца, и открыл изрядно потрепанный том.