Чтение онлайн

"Начальнику разведывательного отдела 4-ой армии майору Свешникову Дмитрию Леонидовичу. Совершенно секретно. Особой важности". После чего вырвал из блокнота листок и накарябал:

"Заместителю начальника отдела политпропаганды полковому комиссару Шаталову Николаю Васильевичу. Прошу передать в 44-й танковый полк командиру 4-го батальона капитану Вознесенскому: семьи комсостава из санатория эвакуированы инженером в Минск".

Записку вложил в конверт, после чего предупредил женщин, чтобы приготовили написанные письма. Сейчас они важнее списка фамилий гитлеровских военноначальников, двигающих свои дивизии на захват Бреста. К этому времени, пока мне передали стопку посланий, широко шагая, связисты подошли к своему мотоциклу. Выяснив фамилию сержанта, я отдал ему конверт с письмами, предупредив, что штаб перемещается в Буховичи и если не поторопиться, то в Кобрине можно уже никого не застать. Сержант козырнул, а мы поехали дальше. Завтра, в восемь утра, недалеко от санатория в районе Жабинки, генерал Коробков отдаст письма Вознесенскому лично в руки, и танкисты не подведут. Батальон выполнит поставленную задачу, единственный, кстати, из всей дивизии, да и во всей армии. Думаю, не последнюю роль в успехе сыграло знание того, что жёны и дети в безопасности.

Грузовик нёсся на предельной скорости, а меня поражала пустая дорога. Никого, словно о войне никто и ничего не слышал. Лишь на въезде в Городец я заметил какое-то оживление. И то, это событие было насквозь мирным. Телега с мужчиной и женщиной следовала на запад, пропуская переходящее через дорогу стадо коров. Крестьяне заботливым взглядом провожали неторопливо перебирающих копытами животных. Бурёнки, как обычно, не спешили освободить проезжую часть. Шли себе, останавливаясь возле понравившегося ими пучка травы. Поравнявшись с телегой, я притормозил.

– Бог в помощь, - высунувшись из окна, произнёс я, - куда путь держите?

– В място щпешым, пан офицер, - ответил соскочивший с повозки мужичок, снимая с головы кепку, - неджеля ведь, на базар трэба.

"Понятно, - подумал я, - ближайший город это Кобрин, а по воскресеньям там действительно большой рынок, многие приезжают, значит, крестьянин спешит туда что-то продать, а у меня полный кузов ртов, которые вскоре придётся кормить. Как там, в пословице про ловца? Бежит на него зверь, аж хохол трясётся. Дай бог, что бы ты что-то съестное вёз на продажу".

– И что везёшь?

– Бявы сэр да щметану. А соседка млеко.

Смотрю на крестьянина: такими руками больше за соху держаться, чем деньги считают. Нельзя его не предупредить, и сказал:

– Только время потеряете. Рынок сегодня работать не будет.

– С какого перепугу?
– опешил мужичок, цыкнув на сидящую позади женщину, не испытывающую желания в продолжение разговора с первым встречным.

– Война с Германией началась. Так что поворачивай назад.

– Как же так? Мир же. Договор подписали, - пролепетал мужичок, говоря уже больше русских слов, чем польских, всё ещё не веря мне.

– Подписали, да только час назад Кобрин бомбили, горит город. Слушай, продай мне творог со сметаной. Обещаю, торговаться сильно не стану.

– Отчего бы не продать? Купляй, коли гроши есть.

И тут оживилась женщина, хозяйка молока. Ну, как же? Сосед военному сейчас своё распродаст, а ей как? В местечке, все знали, что советские офицеры очень хорошие покупатели, цены не сбивают, денег не жалеют, но если выбрали одного продавца, то к другим даже не подходят. Я для неё стал "Милок", а её товар, разлитый по бидонам, на ходу приобретал свойства, чуть ли не сливок. И если творог ещё хоть как-то можно было переложить в холстину, а сметану согласились продать вместе с деревянной кадкой, то с молоком такой фокус не прошёл. Телегу на базар собирали вскладчину и из шести пятилитровых бидонов только два были собственностью молочницы, да и с ними она ни в какую не хотела расставаться. Выход подсказала медсестра. С её слов, в кузове у женщин наверняка была собой хоть какая-нибудь посуда, и я уже согласился с её предложением, как прятавший в платок деньги мужичок, вдруг отгорнул мешковину, демонстрируя мне самовар.

– На продажу вёз, - незаметно подмигивая соседке, с важным видом произнёс он.

Молочница не сдержалась и всё же прыснула, прикрывая рот рукой. Видимо не в первый раз медный красавец путешествовал на кобринский рынок, да всё никак до хороших рук не доходил. Толи кусающая цена в пять червонцев, толи товар этот был не ликвидный - вникать во все эти подробности я не стал. Отсчитал запрашиваемое, перетащил самовар в кузов и уже там, жёны командиров самостоятельно перелили в него молоко, а что не поместилось - тут же выпили. Городецкие в свою очередь, пока всё это происходило, расспрашивали меня о войне. Как-никак, а новость эта была серьёзная, означающая великие перемены в жизни деревни и, не скрывая правды, я сказал что, скорее всего, беда затронет их очень скоро. Люди оказались понятливые, и когда я посмотрел в боковое зеркало, проехав добрую половину деревни, телега уже развернулась.

На вокзале Пинска я расстался с семьями сослуживцев моего деда. Поезд на Минск уходил в семь утра и попутчиками оказались такие же женщины с детьми, чьи мужья служили в Пинской военной флотилии. К чести политотдела флотилии, не побоявшегося обвинений в паникёрстве, отбытию семей моряков на восток никто не препятствовал. Мне как-то попадались мемуары очевидцев событий тех дней, упоминавших об отрядах НКВД, чуть ли не снимавших беженцев с поезда. Не было этого в Пинске. Да и не посмел бы никто к ним прикоснуться. В городе, за жёнами закрепилось прозвище "мониторщицы". Связано это было ни столько с названием катеров, сколько с непробиваемостью местными кавалерами сердец прекрасных "морячек". Флотилия всё же не полноценный флот и дабы держать марку, контр-адмирал Рогачёв всяческим образом старался привить на месте лучшие традиции Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского флотов. Кое-что у него получилось. По крайней мере, склок связанных с институтом брака в последние полгода не замечалось, а семьи флотилии являлись завсегдателями местного театра, став неким стержнем интеллигенции Пинска. Вот и сейчас, стайка женщин в светленьких платьицах, выделялась какой-то особенной статью, я бы даже сказал, благородством, среди собравшихся на перроне у лавочек людей. Возле них, у составленных чемоданов, как часовой стоял краснофлотец с винтовкой, а рядом с ним крутились несколько мальчишек с гюйсами на плечах. О том, что началась война, моряки узнали даже раньше многих генералов Западного фронта. Получив в четыре утра телеграмму из Главного морского штаба - "Оперативная готовность номер 1", флотилия стала готовиться к движению по каналу в сторону Бреста. А когда в небе Севастополя появились бомбардировщики, слово "провокация" исчезло из донесений по флоту, всё стало называться своими словами, без оглядки на кого-либо. То есть, пока где-то ещё решался вопрос о том, можно ли вести огонь по той стороне от границы, моряки уже действовали.

В общей сложности на перроне собралось человек шестьдесят. Комендант вокзала с тремя кубарями на петлицах, без лишних разговоров распорядился подцепить к составу дополнительный вагон, следуя предписанию, подписанному Народным комиссаром путей сообщения Кагановичем, которое я ему передал, чуть ли не с порога. Проверять такой серьёзный документ старший лейтенант не стал, да и как бы это сделал? Сличил с образцом подписи, или позвонил в Москву: "Барышня, алле, мне Кагановича к аппарату"? Видимо, подобный случай был не из ряда вон выходящих, раз вскоре, в зарезервированный для городского руководства мягкий вагон началась посадка. Мои уже разместились, печально смотря сквозь окна вагона, как примчался заместитель первого секретаря ЦК. Кто-то доложил Минченко, что совершается экспроприация, и он, вместо того, чтобы озаботиться выполнением своих прямых обязанностей, грудью стал на защиту остатка привилегий. Лиц, скандаливших в кабинете коменданта, я не видел, но судя по тому, как затухали через раскрытую форточку вопли партийного бонзы, ему показали бумагу с размашистой подписью. Выскочивший на перрон, толстячок в белом френче вытер платком лысину, надвинул на глаза фуражку-сталинку и, как ни в чём ни бывало, направился к машине, посматривая свысока на торгующих семечками бабок. Этакий барин, не дать ни взять. Смотря на него, рука тянулась к кобуре. Именно эти деятели, испугавшись грохота наших танков, приняв их за наступающих немцев, драпанут из города вместе с гарнизоном, не поставив никого в известность. И если б просто убежали, так ещё поклёп навели на моряков, мол, оставила их флотилия. Но это будет чуть позже. Сейчас же, меня больше волновали угнетаемые папуасы в Новой Гвинеи, чем этот чиновник. Каждому воздастся по заслугам, хочется в это верить, иначе…

– Товарищ командир, - окликнула меня медсестра, - а мне что делать?

Медицинская сестра Катя, девятнадцатилетняя девчонка из пригорода Орши, попавшая по распределению после училища к самой границе, с мечтами удачно выйти замуж и перебраться куда-нибудь в спокойное место, оставив за спиной опостылевший ей санаторий с директором-бабником. Как там, у Симонова: "разделила их всех, или почти всех, на живых и мёртвых". Кто может знать, какая из дорог даст пожить всласть, а какая приведёт к гибели? Мы же умные, знаем о закономерности случайных явлений. Вот только не всегда теория срабатывает в жизни. И я твёрдо верю, что решать: кому жить, а кому умереть - не может никто. Каждому человеку судьба даёт шанс даже в безвыходной ситуации, просто, не каждый может им воспользоваться. Бывает, что пловец тонет в речке, где глубина по колено, и наоборот, не умеющий плавать ребёнок спасается, пережив ужасный шторм в море. Вот и этой девочке я не имею права советовать, но могу предупредить.

– Катерина, - обратился я к девушке, - до отхода поезда десять минут. Я возвращаюсь назад, в Кобрин. Если ты поедешь со мной, шансов дожить до завтра у тебя практически не будет. Там, одним словом, война и всё, что с ней связано. А вот там, - показывая на восток, - ещё тлеет мирная жизнь. Доедешь до Минска, устроишься работать в госпиталь. Может, повезёт. Решать надо сейчас. Либо туда, совершать подвиг, либо туда, получить шанс на жизнь.

– Я не хочу на войну, - без раздумья, почти сразу ответила Катя.
– Я вида крови не переношу.

Была, конечно, надежда, что медсестра поедет со мной. На войне врача можно прировнять к пушке со всем расчётом, а медсестру к пулемёту. Там, в Березе, разворачивается госпиталь и сейчас каждый медик на особом счету. Не маленькая, понимает, но чтобы вот так. Как она училище-то закончила? Ну, директор санатория, удружил.

– Держи триста рублей, - сквозь зубы сказал я, - это тебе на дорогу. Передашь Эмме Христофоровне, что я приказал тебе сопровождать их до самого Минска. В вагоне мест достаточно, так что никого не стеснишь. А чтобы не возникло проблем по приезде, дай-ка мне свое командировочное, я поставлю отметку у коменданта и допишу маршрут следования.