Чтение онлайн

Насколько бы ни был кровожаден зверь, но пока он в клетке, его клыки и когти не опасны. Только клетки, они разные по размеру бывают. Иные исключительно с виду так называются, потому что призваны показать лишь то, что доступно человеческому глазу, а на самом деле, настоящий забор простирается так далеко, что без посторонней помощи и не разглядеть. Как только гауптман заикнулся о профессоре, он сам закрыл за собой калитку, а спустя некоторое время, окончательно уверовал что оказался снаружи, оставив за прутьями своих похитителей, в которые он, несомненно, поначалу записал и меня с Петером. До этого момента, мотивов его поездки я не знал, и дальнейшая судьба немецкого офицера была под вопросом. Несомненно, я думал о вербовке и даже прорабатывал возможные варианты, но в реальности они почти не пригодились. На этом нелёгком поприще всё же необходим опыт, да и соответствующее образование. Специалист широкого профиля, нахватавшийся по верхам, как молотобоец за столом часовщика. Ударить может, только потом шестерёнки с пружинами замучаешься собирать. Поэтому и не стал я вести хитросплетённую партию, а принял предложенный Дистергефтом весьма коварный план, основой которого стали откровения с моей стороны, с добавлением доли мистики от Петера. Грабитель ценностей Баадер, тоже оставался в игре, но он был скорее "мелкашкой", а вот настоящий калибр, заставляющий обратить на себя внимание, должен был исходить от абвера. Мне оставалось только рассказать за столом об алтаре Святовита, Петеру дополнить, какие известные в истории люди им обладали и пока он был с ними, как им сопутствовала удача и наоборот, а затем, мимоходом, поведать, что Клаусович отыскал его месторасположение.

Спустя отведённое для приведения себя в порядок время, хоть это и звучало издевательски, но в тумбочке присутствовали расчёска и одеколон, дверь в каморку отварилась вновь. Причём лязга запоров или щелчка замков, слышно не было, из чего даже неосведомлённый человек мог бы сделать вывод: дверь не запиралась - "значит, всё же в гостях, а не в плену", - преждевременно решил для себя Гюнтер. В просвете появился хозяин дома и взмахом руки позвал за собой, провожая вверх по лестнице в гостиную. Пока они поднимались, гауптман голову дал бы на отсечение, что стоило ему как-то неловко остановиться или замедлить ход, как в спину упёрлось бы дуло пистолета, нож или того хуже - холодная игла шприца. Насколько он остро чувствовал позади себя опасность и какой-то охотничий азарт по отношению к себе со стороны Алекса, так и настолько ему было страшно обернуться, дабы подтвердить догадку. Вообще-то любой человек чувствует свою смерть и Гюнтером овладело это чувство, словно скользкие студенистые щупальца почти гладили его кожу, как бы выжидая удобного момента. Так он боялся только в детстве, когда стая голодных собак чуть не покусала его, и этот детский страх, который он сознательно давным-давно переборол в себе, вновь вылез наружу, многократно усилившись, требуя полного подчинения воли. Наконец подъём по винтовой лестнице закончился. Идти, можно было только прямо. Проследовав по узкому и довольно холодному (несмотря на тёплую одежду), плавно вливавшемуся, как бутылочное горлышко кулуару, в чуть более широкий, разделявший внутреннюю и фронтальную стену здания с узкими окошками на улицу, остановились в конце коридора перед массивным полотном потемневший от старости резной двери. К удивлению, достаточно было просто толкнуть, как она, благородно скрипя от долгого и добросовестного труда, словно и не было в ней двух пудов древесины, с лёгкостью раскрылась.

Стены, отделанные дубовыми панелями, мебель начала девятнадцатого столетия в стиле Шератона, обилие книжных стеллажей, и письменный стол с зелёным сукном располагали к рабочей обстановке. Одновременно с этими предметами; барная стойка с богатым набором напитков, хьюмидор (ящичек с сигарами) с длинными кедровыми щепами и широкая софа говорили о том, что здесь же, после трудов, можно и отдохнуть. Не просто завалиться на мягкое ложе, задрав ноги, а именно расслабиться душой: чему поспособствует и бокал со спиртным, и хорошая сигара, и что немаловажно, тёплая компания друзей, чего у Гюнтера никогда не было. Возле камина, в уютном кожаном кресле с пухлыми подлокотниками, пролистывая берлинскую "Дойче Альгемайне Цайтунг" сидел незнакомец в чёрных в тонкую полоску брюках и пушистом скандинавском свитере, закинув ногу на ногу, покачивая носком туфли. Со стороны двери была видна лишь передовица с картой, где жирной точкой, обведённой тонким кружком красовалась Москва и, разобрать номер и дату можно было, обладая невероятно острым зрением, тем не менее, не узнать этот выпуск гауптман не мог. В день его роковой поездки, из Берлина прибыл самолёт, с которым в Смоленск попало около десятка этих газет. Предназначалась пресса только для высшего комсостава и Гюнтеру перепала совершенно случайно. Он читал эту газету в машине, и сам отдал на растопку костра, когда запретил использовать дефицитный бензин. Даже если представить, что солдаты сохранили её, и она досталась пленившим его бандитам, то всё равно выходила неувязка - его газета была скомкана, а эта с гладкими листами. Отсюда проистекал очень нехороший вывод: его могли подвергнуть проверке.

– Когда льётся много крови, люди от её запаха звереют. Господи, неужели не найдётся одного умного человека, способного это остановить?
– раздалось за газетой.

Гюнтер несмело сделал шаг вперёд, чуть слышно кашлянул и увидел того, о ком думал. Над верхним краем газетного листа поблёскивало пенсне, а сквозь стекла с небольшими диоптриями на него уставились полные доброты и заинтересованности глаза. В точности как у тестя, когда он провожал его из последнего отпуска. Если и были хоть какие-то сомнения, то они рассеялись как дым. Вдруг, за его спиной раздался голос:

– Петер, я пригласил Гюнтера отужинать вместе с нами. Будь добр, развлеки нашего гостя десять минут. Жду вас в столовой.

Кожа кресла скрипнула, сидящий на ней мужчина сложил газету и одновременно с кивком головы сказал: "Хорошо", после чего привстал и в несколько шагов подошёл к Гюнтеру, протягивая ему руку.

– Петер Дистергефт. С кем имею честь?

– Добрый вечер, герр профессор. Я Гюнтер Шмит.

– Судя по тому, что в вашем портмоне, как мне подсказали, находилась фотография с моими родственниками, вы …

– Магдалина Дистергефт моя жена.

– Крошка Лина … как она?

– Мы не виделись уже полгода.

– Расскажите, расскажите всё.

Склонения к предательству, о котором Гюнтер думал и боялся - не случилось, репутации более ничто не угрожало, а разговоры за столом остались лишь красиво произнесёнными фразами, лишёнными всякого дальнейшего продолжения. Вот только некоторые отдельные слова: "алтарь Святовита", "Сенька Разин зарыл", "конец войне", "у песчаной косы", "где Сары-су впадает в Итиль", - глубоко запали в голову профессиональному разведчику. Бредовым поискам Шамбалы и тому подобных мест он не придавал значения, но знал серьёзных людей, весьма плотно над этим работавших. Заинтересовать этих "учёных", как они себя величали, было крайне сложно, но в случае успеха, их рекомендации могли превратиться в козырную карту при решении присвоения ему очередного звания. Гюнтер был карьеристом и этим всё сказано, вот только в первом отделе абвера звания раздавали неохотно. Вместе с тем была ещё одна вещь, которая многое объясняла, однако была опасна. В углу кабинета он заметил старую фотографию в рамке, где в дружеской позе, пожимая друг другу руки, молодой Алекс, стоял рядом с покойным Фердинандом фон Бредовым на фоне добытых оленей. В личности министра обороны правительства Шлейхера, да и в прошлом одного из руководителей его ведомства, сомнений не было, гауптман видел его лично. Это был тот самый генерал, который по приказу Гейдриха был забит до смерти. Держать на виду такое фото было равнозначно, к примеру, как для советского служащего, повесить фотографию с Тухачевским. Была ли это провокация, или наоборот, подчёркивалось, что хозяин дома мог быть представителем той старой волны разведчиков Веймарской республики, которая работала больше на энтузиазме, была относительно независима и во многом, кстати, не приняла приход Гитлера к власти, а уж после того убийства, вообще прекратила всякую деятельность. Что бы ни говорили, а многие агенты замыкались именно на покойном генерале. И знание этого подсказывало Гюнтеру не упоминать нигде ни Петера, а тем более Алекса. Любая тирания боится внутренних врагов больше чем внешних, и даже получение сиюминутной выгоды будет не принято. Поэтому после ужина, за курением сигар, Шмит вспомнил историю, как известного музыкального критика, его двоюродного дядю Вилли Шмида в "Ночь длинных ножей" убили по ошибке, по случайному совпадению, перепутав с группенфюрером Вильгельмом Шмитдом. Рассказ не произвёл должного впечатления, к сторонникам Рёма собеседники были равнодушны, Алекс лишь уточнил, что большего числа мужчин нетрадиционной сексуальной ориентации собранных в одном месте как СА, он не знал, зато стоило обмолвиться, как здорово было при Веймарской республике, внутренне возликовал, когда отметил, как помрачнел хозяин дома. Всё это время он внимательно следил за его реакцией и понял, что не ошибся, догадавшись, кто Алекс на самом деле. А если догадка верна, то в дальнейшем можно попытаться прощупать на наличие оставшихся связей и если это удастся, то погоны майора не за горами, и как говорят у него дома: жить как червячок в сале. Поздним вечером, когда Гюнтера проводили в башню, а именно так называлось место, где он очнулся, Петер, подсвечивая ему фонариком, сказал, что утром им предстоит поход на лыжах, если погода позволит.

Погода позволила после полудня. До Хиславичей гостя вызвался проводить Петер. Во-первых, ему было о чём поговорить с шурином, например, о семейных делах; а во-вторых, и это стало определяющим в выборе проводника, Гюнтеру подошли лыжные ботинки Алекса. Как только распогодилось, гауптман натянул на брюки высокие гетры, подражая в одежде Дистергефту, застегнул на молнию суконную куртку, надетую поверх свитера, водрузил на голову вязаную шапочку, накинул лямки от санок с лежащей на них формой, встал на лыжи, прошёл два метра и упал. Причём так неудачно, что при попытке снова встать, с криком от боли, снова уселся в снег. Ещё в детстве он подвернул лодыжку и теперь, эта казалась бы незначительная травма, напомнила о себе в самый неподходящий момент. Ногу пострадавшего освободили от ботинка и тут же слепили ледяной компресс, положив снег на носок и прижав штаниной. Гюнтер попыхтел, морщась от боли и холода, но позволил помочь себе доковылять до летней кухни. Усевшись на лавку, он услышал разговор отошедших в сторонку Алекса и Петера. Говорили тихо, однако музыкальный слух гауптмана не подвёл.

– Мне придётся наведаться в деревню и попросить лошадь, - сказал Петер.

– Будь осторожен, здесь орудует банда поляков.

– Знаю, поэтому и пойду лесом. Слава богу, твой друг Савелий контролирует этот район.

– Знать, не так всё у него хорошо, раз бандиты напали на нашего офицера. Лучше я сам схожу, заодно попрошу, чтобы его люди походили окрест дома.

– Хорошо, тогда я посижу с Гюнтером.

Приняв услышанное к сведению, Шмит не удивился. Не так давно где-то в этих местах проходила операция по нейтрализации польских военнослужащих, сбежавших из русского лагеря. Для этого задействовали роту словаков, отправленных на переформирование в тыл. Видимо, их доклад об успешном завершении мероприятия был, мягко говоря, не точным. И теперь Гюнтер сложил всю мозаику, касающуюся его пленения. Только сообщать кому-либо, что он был захвачен, гауптман не стал бы ни в жизнь. Сотрудник абвера, побывавший в руках противника не имея на то приказа, превращался в постоянно подозреваемую фигуру. От такого клейма не отмыться, а если и получится, то карьера всё равно полетит под откос. Да, нападение имело место быть. Состоялся бой, он отстреливался, слышал польскую речь, что было истинной правдой, совершал манёвр отхода, но, к сожалению, получил травму и по счастливой случайности оказался у дружественно настроенных местных жителей. Так всё и было, и никак иначе.

Через пару часов с наложенной на ноге шиной, кутаясь в меховое одеяло, Гюнтер восседал на мягкой соломе рядом с Петером, а широкие сани мерно катились по льду реки. Шедший рядом с лошадью Савелий Силантьевич вскоре уселся спереди и, понукая мохнатую лошадку вожжами, повёз их в Хиславичи. Коротая дорогу за разговорами, гауптман старался как можно больше выудить у профессора информации, подстроившись благодарным слушателем, под манеру собеседника рассказывать о своей работе и изысканиях без остановки. Изредка вставляя наводящие вопросы, он вскоре уловил всю суть и поразился глубиной исследуемого предмета. Оказалось, что "учёные", занимавшиеся всяческой разнообразной мистической чушью, не такие уж и болваны, как он думал раньше, а много хуже, так как имеют единомышленников по всему свету. Прикрываясь тайными знаниями, встречами с потусторонним миром и какими-то вот-вот ещё не разгаданными, но, несомненно, дающие жизнь небывалому могуществу, тайнами, они внушали руководителям стран свою исключительную значимость. Оно и понятно, достигнув абсолютной власти, всегда присутствует сомнение в её полноте. Властителям хочется большего, хочется стать подобно богу. Одни строят башню высотой до неба, другие как Икар летят к солнцу, третьи заставляют свой народ поклоняться себе. Да мало ли примеров? Наука не может дать тирану сверх того, что отведено ей исторической необходимостью. Вот и появляется свора окультистов, чувствуя востребованность. Но в отличие от этих мракобесов, Дистергефт опирался не на мифы, а на документы и найденные артефакты. Это ставило его обособленно от когорты последователей Зиверса, но и только. Анализируя, Гюнтер пытался понять, чем Петер заинтересовал Алекса, что тот приютил его, если, конечно, не было давней договорённости между ними, а об этом тоже не стоило забывать. Неужели эта "зараза" коснулась и его? А если так, то направление в поисках алтаря может быть и перспективное, или корни того дерева, что он недавно рисовал, уходят так глубоко, что только на осмысление уйдёт гораздо больше времени, чем предполагалось. Тем не менее, всё это не являлось той ступенью, на которую Гюнтер собирался немедленно взойти. Первоначально его интересовали связи Алекса, и он решил попросить содействия у шурина.

– Петер, - сказал Гюнтер, когда Дистергефт закончил рассказывать о каком-то монастыре, - вот ты давно знаешь Алекса. Как ты думаешь, у него остались знакомые по ту линию фронта?

– Знакомые … хм, мы об этом как-то не разговаривали. Думаю, нет. Хотя, постой, один раз он обмолвился, о генерале Волосе или Волосове. Сейчас не вспомню, но речь шла о недалёкости этого генерала. Мы тогда о Китае спор затеяли, конкретно о Чан Чунчене.

– Китай это далеко. Я вот, газеты в кабинете видел, к вам почтальон приходит?

– Аа, вот ты о чём. Раз в две недели я езжу на аэродром, отправляю отчёты в Берлин, летчики делятся.

– Хиславичи! Господа хорошие, - подал голос Савелий.

– Так Алекс, он что, - не обращая внимания на Савелия, - с китайцами работал?

– Нет, он какие-то дела с Японией имел, - ответил Дистергефт, - а этот китаец там учился. Алекс говорит, у него большое будущее.

С прессой всё прояснилось, а так же стало понятно и то, что профессор не такая важная шишка, как изначально предположил Шмит. На свою беду, выяснилось, что и со связями Алекса и дальнейшей его разработкой может ничего не получиться. Дела за океаном абверовца не интересовали, не его поле деятельности. Нужно было нечто поближе, до Уральских гор. Так что, подъезжая к комендатуре, Гюнтер решил хоть что-то поиметь с родственника, сообщив ему об отправленной и не дошедшей до адресата посылке. То есть, о научных изысканиях Петера - в Берлине неизвестно, так как самолёт пропал. И какая разница, кто и под каким соусом доложит, что удалось определить местоположение артефакта? Суть его предложения заключалась в том, что неплохо бы было взять его в компанию. Ведь научное открытие это одно, а практическая польза от находки, которую ещё предстоит извлечь, и что возможно с этого получить для себя лично - совершенно другое. Он же в свою очередь, постарается заинтересовать некоторых влиятельных людей, занимающихся подобным поиском. Только в этом случае, награды, финансирование и многие блага будут несравненно выше предложенных жадинами Розенберга, так как его знакомые люди имеют огромное влияние в Рейхе и их возможности даже трудно представить. Все останутся в выигрыше. Да и не стоит забывать о семье, всё в общую копилку.