Чтение онлайн

То же самое происходит всякий раз, когда мы видим, не видим или не можем перестать видеть ту или иную вещь. Осознание, как легко могут меняться (или, наоборот, не меняться) наши представления, крайне важно, так как помогает лучше понять их источник и природу.

Все фильтры восприятия формируются под влиянием нашего собственного уникального опыта. Каждый человек отличается от всех остальных, иногда отличается очень сильно.

Клэр, юрист окружной прокуратуры Манхэттена, жила всего в двух кварталах от Всемирного торгового центра вместе со своим мужем, Мэттом, и тремя детьми. Утром 11 сентября 2001 года они эвакуировались, захватив те немногие вещи, которые могли унести, и отправились в Нью-Джерси. Несколько месяцев спустя дядя Мэтта, писатель, поговорил с ним и его женой о том дне и записал их рассказы.

Прочитав их, Клэр не знала, что и думать. Несмотря на то, что они с мужем все время находились вместе и покинули Нью-Йорк одновременно, прочитав их рассказы, вы никогда бы не поверили, что они пережили одно и то же событие. Супруги вспоминали о разном, а моменты, которые упомянули они оба, были описаны по-разному. В частности, Клэр упомянула, что смотрела в запорошенное пеплом окно и видела, как на толпу обезумевших от страха людей сыплются обломки. Мэтт утверждал, что окно было совершенно черным, и он не смотрел и не хотел смотреть на улицу. Покидая квартиру, Клэр беспокоилась о еде и свитерах для детей, тогда как Мэтт сосредоточился на стульях для пожилых соседей. Мэтт боялся, что их раздавят падающие башни, Клэр была уверена, что их убьет дым.

Даже эмоции были неодинаковые. Клэр звонила коллегам, просила, умоляла и звала на помощь. Мэтт был совершенно спокоен. Он позвонил дяде, но не помнит, о чем они говорили; Клэр же помнит каждое слово из своего разговора с отцом, жившем в Орегоне.

«Размышления о терроре и потерях» были опубликованы в журнале Harper’s Мagazine [82] . Для Клэр эта статья – наглядный пример того, что личное восприятие ситуации – это не более чем личное восприятие ситуации; и не стоит надеяться, что другие люди испытывают то же, что и вы, даже если все время были рядом.

Если двое родителей одинакового возраста и одной расы, которые принадлежат к одному социально-экономическому классу и живут вместе, не видят мир одинаково, то представьте, насколько по-разному его должны видеть люди, которые не имеют ничего общего: работодатели и сотрудники, адвокаты и прокуроры, республиканцы и демократы, учителя и ученики, врачи и пациенты, воспитатели и дети. То, что видите вы, может в корне отличаться от того, что видит человек рядом с вами, не говоря уж о человеке на другом конце комнаты, телефонного провода или земного шара. То, что очевидно нам, кто-то другой может вообще не заметить.

Приезжая в Вашингтон, округ Колумбия, я часто показываю моим ученикам одну любопытную картину, которая висит в Смитсоновском музее американского искусства. Это гигантский (275 на 180 сантиметров) портрет черной девочки, сидящей на верхней ступени лестницы у книжного шкафа. Над ее головой нарисованы два полупрозрачных облака; в каждом три буквы: SOB…

Большинство людей полагают, что SOB – крик отчаяния или печали [83] . Это первое, что приходит на ум. Но губы девочки сжаты, слез не видно. Может, спрашиваю я, SOB означает что-то другое? Четкого ответа на этот вопрос нет. Картина Керри Джеймса Маршалла называется просто SOB, SOB.

Каждый человек трактует увиденное по-своему: в зависимости от личного опыта, профессии, образования и мировоззрения. Врачи сказали мне, что SOB означает «затрудненное дыхание» (англ. shortness of breath), а техники из ремонтной бригады утверждают, что это «сын босса» (англ. son of the boss). Для сотрудников техасских правоохранительных органов SOB означает «к югу от границы» (англ. south of the border), а для жителей Лонг-Айленда – трассу 135, скоростную автомагистраль Сифорд-Ойстер Бей (англ. Seaford-Oyster Bay Expressway). Мать одного подростка сказала мне, что если в пору ее молодости SOB был акронимом словосочетания «сукин сын» (англ. son of a bitch) и относился в основном к лицам мужского пола, то современные дети употребляют его исключительно в отношении девочек, а означает он «самовлюбленная сучка» (англ. self-obsessed bitch).

Чтобы добиться успеха в чем-либо – будь то расследование преступления, совместный проект или работа с новым клиентом – нельзя считать, что кто-то еще видит и интерпретирует вещи так, как вы. Постоянно проверяйте свое толкование, в противном случае вы рискуете упустить важную информацию. Возьмем, к примеру, черно-белое изображение, предложенное Аполло Роббинсом, на котором я изначально увидела утконоса. Если бы я сразу встала и ушла, то никогда бы не узнала, что на снимке корова. А если бы я рассказала об этом другим – «а затем Аполло Роббинс показал нам фотографию утконоса», – то в довершение ко всему еще и распространила бы неверную информацию. Чтобы получить максимально точную картину, мы должны не только видеть то, что видят другие, но и понимать их точку зрения.

Как же узнать, что видят, или думают другие люди? За примерами не нужно далеко ходить – достаточно взглянуть на современные скульптуры и инсталляции и… общественную реакцию на них.

В апреле 2013 года в кафедральном соборе Святого Иоанна Богослова в Нью-Йорке проходила выставка «Наблюдения (с мыса Доброй Надежды)» южно-африканской художницы Джейн Александер. Перед алтарями, в нефе, во дворах и на подоконниках были расставлены странного вида статуи – полулюди-полузвери. Большинство были практически голые. Я видела мальчика с лицом обезьяны, собаку с головой человека, птицу с длинным клювом, но без крыльев, женщину-кошку с золотой диадемой на голове и обрубками вместо рук. Одни существа сидели на ящиках с боеприпасами; у других были завязаны глаза; третьи волочили на веревках мачете и игрушечные грузовички.

Эти странные скульптуры, установленые в месте, где люди обычно молятся и ищут душевного успокоения, произвели на меня неизгладимое впечатление. Наблюдения, которые я описала выше, носят объективный характер. Но объективностью могли похвастаться далеко не все. У широкой общественности выставка вызвала и восторг, и омерзение, причем в равных пропорциях. Тогда как New York Times писала, что выставка «изумительная» [84] , «зловеще красивая» и «идеально вписывается в обстановку собора», другие критики сочли ее «провокационной» [85] , «шокирующей» [86] и «отталкивающей с учетом того, что она проводилась в церкви» [87] .

Конечно, не всем нравятся одни и те же вещи – все мы существа субъективные, но важно, что наша субъективность может исказить то, что мы видим. Все посетители смотрели на одну и ту же инсталляцию, но видели разное. Одни воспринимали ржавый серп как символ плодородия, другие – как символ разрушения. Кто прав? Никто. На нем не было подписи, а значит ни один из вариантов доказать нельзя. Единственный объективный и точный ответ: ржавый серп – это ржавый серп. Назвать его чем-то другим – значит исказить факты.

Посмотрите на фотографию с выставки ( рис. 13 ). Что вы видите? Что первое бросается в глаза?

А теперь представьте, как будут отличаться ответы людей в зависимости от их опыта, приоритетов или даже профессии. Набожный прихожанин сосредоточится на церковной утвари на заднем плане, в то время как продавец – на обуви статуй. Студент-антрополог наверняка посмотрит на человекообразных существ с собачьими головами иначе, чем человек, который собак боится. Кроме того, сильнейшее влияние на восприятие оказывают индивидуальные ценности, воспитание и культурная среда. Один будет спокойно разглядывать голые скульптуры, другой смущенно отведет взгляд. При этом первый, скорее всего, заметит, что руки существ неестественно длинные, а второй – нет. Что бы сказал врач о ребрах статуй? Или организационный консультант об идеальных шеренгах? Но главное – заметит ли врач шеренги, а консультант – ребра?