Чтение онлайн

После женитьбы Витя не изменился. Помогал Лиде осваивать на практике специальность радиста, часами крутил на морозе застывшие движки, ворочал тяжелые бочки с горючим, подолгу сидел в гулком грохоте и ядовитых выхлопах, регулируя ритм работы агрегатов, таскал двухпудовые аккумуляторы и делал еще много другой нелегкой работы, какую приходится выполнять каждому радисту зимовки.

Мы были друзьями. Не знаю, что он нашел во мне, а в нем каждого привлекала скромность, душевная доброта, постоянная бодрость, всепоглощающая увлеченность своей профессией. Зимними вечерами мы часто беседовали в их небольшой уютной комнатке. Нередко в разговор вступала и Лида, не переставая при этом заниматься каким-нибудь своим рукоделием.

Единственной Витиной слабостью была шпиономания. По-видимому, он прочитал слишком много литературы «про шпионов», которой особенно увлекались в середине пятидесятых годов. Ему казалось, что станция постоянно окружена бесчисленными полчищами агентов разведок всех капиталистических стран. Иногда в шутку я советовал ему завести специальную таблицу и ежесуточно отмечать в отдельных графах подозрительные следы на снегу, бесследно тающие в тумане загадочные фигуры, самолеты без опознавательных знаков, таинственные радиосигналы и т. д. Витя смеялся вместе со мной, но через несколько дней снова замечал что-нибудь неблагонадежное в окружающем мире. Дважды ночью он поднимал на ноги всю станцию, приняв падающие звезды за сигнальные ракеты шпионов, и взъерошенные, полуголые, ошалевшие со сна зимовщики выскакивали из дома, чтобы дать отпор коварному и хитрому врагу. Полязгав на холодном ветру зубами и убедившись в отсутствии агрессора, все расходились досыпать, предварительно высказав Вите все, что они думают по этому поводу.

Однако подобные случаи лишь придавали больше остроты нашей жизни на зимовке, делая ее более живой и интересной.

Леня Павловичев вырос у Черного моря, там же служил в армии. Не без влияния Одессы сформировался его характер — сплав вечного оптимизма, яркого юмора и энтузиазма в любой работе. Боксер-разрядник с могучими мышцами и стремительной даже в покое фигурой, в полном расцвете физических сил, он обладал редкой неутомимостью и поистине бесконечным запасом энергии. Вместе с женой, тихой тоненькой Людой, он провел на станции всего два года. Жаль, потому что рядом с такими людьми, как он, хочется быть подольше.

Леня пришел на станцию с завода, не зная новой профессии, имея довольно смутное представление о нашей работе. Но, овладев специальностью гидрометнаблюдателя, он заинтересовался этим. Работая в группе лавинщиков, наиболее здоровых ребят, он вместе с нами рыл шурфы, карабкался по лавиноопасным склонам, дежурил на «Филиале». А сколько приборов и приспособлений сделано его поистине золотыми руками! Хотя он многого не знал в сложной науке о снеге, но хотел, стремился знать, а в человеке это самое ценное, самое главное.

Как-то в начале ноября 1962 года мы вдвоем расставляли металлические рейки в верховьях Давансая, по которым зимой в теодолит отмечали высоту снега в недоступных местах. Каждая рейка весила около пуда и представляла собой трехметровый отрезок «уголка» (стального проката, имеющего в поперечном сечении форму угла), на который через равные промежутки были наварены металлические пластины. Груз нелегкий и нетранспортабельный, больше двух штук не возьмешь, а кроме этого приходилось тащить еще и инструмент. Предстояло подняться на полторы тысячи метров выше станции, пройдя по снегу и скалам километров пятнадцать.

После нескольких часов пути я стал было ворчать на мерзкую погоду, ледяной ветер, острые камни, глубокий рыхлый снег, нашу работу и на жизнь вообще. Но в присутствии Лени долго ныть было невозможно. При взгляде на него, молодого, здорового мужчину, невольно начинаешь чувствовать больше уважения и к самому себе. Дескать, и ты ведь такой же, а ноешь!

Мы поднялись выше 3500 метров. Свирепый, пронизывающий ветер сбивал с ног, швырял в лицо острый, колючий снег, а иногда даже мелкие камни. Через острый гребень хребта, как воины через стены города, упрямо и неудержимо лезли плотные сизые облака. Я оглянулся. Леня стоял на груде каменных глыб лицом к ветру и улыбался. Нет, на него не наводила тоску такая погода, хотя он и вырос на черноморском берегу.

Таким он мне чаще всего вспоминается, улыбающимся ветру, снегу и непогоде.

…Высокая и пышная поэтическая шевелюра, бородка, как у Людовика XIII, и усы «а ля черт меня побери». Это Леня Кондаков, старший техник-гидролог станции. Мне было очень интересно жить в одной комнате с человеком, хорошо знающим фотографию, любящим искусство, разбирающимся в литературе. Небольшая тумбочка возле его кровати всегда была набита книгами. Спокойный, трудолюбивый, грамотный специалист, Леня пользовался большим уважением у всего коллектива станции. Высокий и худощавый, он не обладал большой физической силой, но прекрасно справлялся со своей трудной и беспокойной работой. А его несколько романтическая внешность как нельзя лучше гармонировала с окружающей обстановкой.

Однажды произошел курьезный случай. Расчищая целый день русло от нанесенных камней и стоя в ледяной воде, Леня простудился, неважно себя почувствовал и слег. Мы решили помочь ему. С огромными ухищрениями раздобыли у кого-то заветную «поллитру» «Московской», добавили в нее черного и красного перца, взболтали. При одном взгляде на чудовищную смесь холодела душа. Больной не выдержал.

— Ребята, вы что?! Да я от этого пойла тут же помру! Непьющего такой взрывчаткой угощать!

— Ладно, брось, Леня, давай немного для здоровья! — я протянул стакан.

Леня в ужасе шарахнулся в угол кровати.

— Не буду! Лучше сами выпейте за мое здоровье.

— Хм, а это неплохая идея! — обрадовался другой врачеватель. — Ну, будь здоров, поправляйся быстрее!

Звякнуло стекло, и обжигающая расплавленная лава хлынула в наши глотки. Ударил в уши гул, запрыгали в глазах цветные искры. Тщетно пытались мы понюхать корочку или даже просто рукав. Мир заколебался, подернулся мутной пеленой; пол под нами качнулся и куда-то поплыл. Потом наступило полное затмение.

Леня поднялся и, напрягая все силы, с трудом поднял на кровати окосевших «исцелителей».

Лавинные исследования на Кызылче возглавлял старший инженер-гляциолог Кашиф Билялов. Физик по образованию, он прямо из университета попал на станцию. После окончания курсов лавинщиков мы с ним работали рядом в течение четырех лет.

Мы были почти ровесники. Бывший гимнаст, Кашиф при невысоком росте обладал крепкой, красивой фигурой атлета, которую не скрадывали даже ватные «доспехи». Простой и общительный, Кашиф, или, как мы его называли на русский манер, Николай, пополнил ряды убежденных кызылчинских холостяков.

Как и многие на станции, он был фанатиком своей профессии. Поэтому и мне он вспоминается чаще всего склоненным над чертежами какого-нибудь своего приспособления или прибора или с дымящимся паяльником в руке воплощающим свой замысел в реальность. Вот он внимательно рассматривает снимки лавин или, нахмурив густые черные брови, подсчитывает что-то на логарифмической линейке. Вместе с нами он затаскивал по скалам и осыпям на «Филиал» полуторапудовые рюкзаки. Мы не чувствовали себя рядом с ним подчиненными, напротив, было интересно работать с человеком, у которого можно многое узнать и многому научиться. Он делил с нами все горести, трудности и невзгоды нашей работы, не снисходя до дешевой фамильярности, но и без холодной официальности.