Чтение онлайн

Через трое суток снегопад прекратился, облака, словно пороховой дым сражения, рассеялись, юго-западный ветер сменился обычным северо-западным, и утром мы зажмурились от ослепительного сияния снегов, покрывавших окружающие горы. В этом горении было что-то космическое. Смотреть на снег было трудно, как на солнце, так нестерпим был его блеск. Свежевыпавший горный снег отражает более девяноста процентов солнечных лучей. Даже не поднимая головы, можно было обжечь лицо и глаза.

Надев темные очки, мы стали осматривать окрестности. В верховьях Головной, Безымянной и Давансая виднелись сошедшие лавины. В течение нескольких часов после конца снегопада еще сохраняется угроза снежных обвалов. В то же время необходимо как можно быстрее обследовать все лавины. Но риск есть на любой работе.

Для обследования в первую очередь мы выбрали лавину в верховьях Головной. Она была наиболее доступна, а вероятность нового обвала, по нашим предположениям, там была наименьшей.

Нам пришлось здорово попотеть, пока, оставляя в рыхлом снегу глубокую синеющую лыжню, мы поднялись метров на шестьсот выше станции.

Какое страшилище состоит из языка и хвоста? Лавина. В плане лотковая лавина часто имеет вид капли. Передняя часть лавины — язык, задняя, заостренная — хвост.

И вот мы на языке. Вместе с новым снегом частично сошел и старый. Перед нами нагромождение тяжелых плотных комьев, некоторые в рост человека. Пришлось пробираться несколько сот метров без лыж по вздыбленной, словно вспаханной поверхности лавины. По пути мы фотографировали ее отдельные участки, определяли размеры, измеряли плотность снега. Мы словно охотники на туше убитого зверя, недавно еще свирепого и беспощадного, а теперь навеки неподвижно застывшего.

Ну что ж, посмотрим теперь, откуда этот зверь прыгнул. Хаотическое нагромождение снежных глыб кончилось, и мы стали подниматься по широкому лотку с гладкими, точно отполированными стенами из плотного снега. Несколько часов назад здесь неудержимым потоком пронеслись десятки тысяч тонн снега. «Словно бульдозер прошел», — сказал Кашиф. Но нет еще на свете бульдозеров с захватом в сотню метров. Наконец перед нами свежим мраморным изломом блеснула линия отрыва лавины. Динамометром со скобами и рамками мы измерили силу сцепления между отдельными слоями снега и внутри слоев, определили структуру снега, некоторые его свойства. Я в полевом журнале прикинул: да, снег, достигнув критической высоты, сорвался вниз под действием собственной тяжести. Причина схода лавины — перегрузка склонов снегом. Подробнее и точнее это будет выяснено на станции. Однако ведь мы не просто наблюдатели, а инженеры, производящие полевые наблюдения, поэтому нам и делать первые выводы и предположения.

Но вот плотномеры, похожие на небольшие минометы в чехлах, заброшены за спину, приборы уложены в рюкзаки; разворачиваемся, чтобы ехать обратно. Толчок, еще…

Буря, нет, ураган бьет в лицо. От быстрой потери высоты закладывает уши. Шелест снега под лыжами превращается в тонкий свист. Летят навстречу искристая снежная пыль, горы, небо, солнце. Пригнувшись, зажав под мышками палки, мы мчимся вниз, чуть притормаживая на поворотах. Тяжелые, окованные железом слаломные лыжи становятся невесомыми и вот-вот оторвутся от снега. Кажется, раскинь руки — и взлетишь. Ради нескольких минут и даже секунд такого стремительного полета горнолыжники готовы часами взбираться по крутым склонам.

На станции пообедали и снова в путь. Нас ждали еще несколько «белых невест», как мы называли лавины. Ведь с каждым часом свойства снега изменяются, можно опоздать и прийти совсем к иному снегу, чем тот, который создал обвал.

В этот же день мы провели «шурфование» и определение высоты снега. Высоту снега на различных склонах мы определяли в теодолит по рейкам, заранее установленным в недоступных зимой местах. Азимут и высота каждой рейки были указаны в журнале, поэтому находить их было нетрудно. Смотришь на рейку, находящуюся за несколько километров, где-то у самого гребня гор, и словно рядом видишь, как ветер крутит снежные вихри, наметая тяжелые карнизы. И вновь белые страницы журналов наблюдений заполняются цифрами, а белые страницы снега — следами лыж.

Вечером в нашей кают-компании зашел разговор об интересном явлении: почему в городах во время гололеда происходит так много несчастных случаев, а у нас за все годы зимовок не было ни одного перелома, вывиха или растяжения? А ведь ходили мы не по тротуарам. И дело не в какой-то особенной обуви или хитрых приспособлениях. В специальных альпинистских ботинках ходили очень немногие, да и то далеко не каждый день. Основной обувью были обыкновенные кирзовые сапоги, те самые, которые носят геологи, топографы, солдаты, колхозники и люди многих других профессий.

Не соблюдали мы и какую-то необыкновенную осторожность. Наоборот, смотришь иногда (если сам не являешься действующим лицом): кувыркается кто-нибудь с горы — щепки от лыж и палок летят. А сам цел. Хотя летел с кручи, на которую посмотреть — шапка валится. Но и этого мало. Возле станции соорудили трамплин. Сколько там было переломано лыж, но ноги — ни одной.

И дело не в молодости. Жизнь в горах выработала в нас постоянную внутреннюю напряженность, постоянную готовность всех мышц прийти на помощь телу. Причем мы сами этого совершенно не замечали. Мчишься на лыжах по плотному скользкому насту и думаешь при этом о чем-нибудь своем, не касающемся дороги. Но вот толчок — и тело само мгновенно восстанавливает равновесие. А если и свалишься, то тут же снова поднимешься, глянешь, целы ли лыжи, и снова в путь. И очень жаль, что в городе это ценное качество со временем исчезает.

Наши звери

Всякий, начинающий рассказывать истории про собак в компании обыкновенных, не слишком стойких людей, совершает непростительный грех. Джером К. Джером

Я люблю почти всех животных, В детстве под Новый год я иногда ходил в лес и там оставлял у каждой норки по маленькому кусочку хлеба — пусть и у зверушек будет праздник. Поэтому отведу несколько страниц и нашим веселым четвероногим друзьям.

Первым псом на зимовке был Барбос — любитель свободы, путешествий, дальних дорог. Неопределенной породы, пегий, поджарый, с сильными лапами и неутомимыми мышцами, он не имел хозяев и очень дорожил своей независимостью. Но в нас он почувствовал, видимо, что-то родственное по духу и остался на станции, где уже обитал маленький черный щенок. Мы сколотили для них конуру — общежитие, и жизнь собачья протекала, быть может, и в тесноте, но не в обиде. Ветер, мороз и снег Барбоса совершенно не беспокоили, но цепь повергала в ужас. Немало забавных происшествий пережили мы с ним.

Рекса, громадного лохматого киргизского волкодава, бросили больного пастухи, уходя с летних пастбищ. На Кызылче его вылечили, и он остался на станции. В одной из собачьих драк ему почти оторвали верхнюю губу, что придавало ему весьма мрачный и свирепый вид. Однако, несмотря на такую внешность, он обладал добрейшим характером. Он позволял класть себе в пасть руку, щекотать свое светлое поджарое брюхо и даже пытаться развязывать узелок, завязанный природой на кончике его пушистого хвоста. В ответ на эти шутки он лишь снисходительно скалил свои белые клыки, которыми можно было загрызть слона. Лет Рексу, по-видимому, было немало. Однажды, почуяв близкую смерть, он ушел в горы и не вернулся.

Жила на станции некоторое время и черная сучка Пальма; характером она ничуть не походила на добродушных кобелей, и ее застрелили пастухи, когда она пыталась напасть на ягненка.

Из младшего собачьего поколения на станции дольше всех жили сыновья Рекса и Пальмы, Бяша и Черт. Большой, несколько флегматичный Бяша был желтовато-белого цвета и несколько напоминал белого медведя в миниатюре. В противоположность ему Черт был совершенно черный, как собака Баскервилей. Однако при устрашающей внешности оба пса имели самый милый характер. Хотя добычи в районе станции для них почти не было, в марте по крепкому насту им иногда удавалось загонять и приносить на станцию линялых лис-караганок. Некоторые из нас фотографировались с ружьем в одной руке и с лисой — в другой. Собаки при этом сидели в стороне и ехидно улыбались. На цепь псов мы не сажали, в упряжку не впрягали — все-таки горы, да и снег глубокий, — однако приятно было просто идти на снегосъемку или гидропост в сопровождении двух свирепых на вид существ, повинующихся любому твоему слову или жесту.

Правда, наши псы далеко не были ангелами в собачьем облике. Однажды кто-то из нас привез на станцию четыре килограмма замечательной копченой колбасы, которую на всякий случай подвесили к потолку в чулане. Пронюхав об этом, Бяша потихоньку открыл лапой дверь и пробрался в запретную зону. Колбаса висела высоко. Бяша задумчиво почесал задней лапой за ухом и пошел за котом. Как они сговорились, для меня до сих пор остается загадкой. Наверное, каждое животное кроме родного знает еще несколько звериных языков. Так или иначе, Бяша объяснил коту обстановку, и хвостатые грабители пошли «на дело». Пес стал в дверях «на стреме», а кот полез на потолок. Добравшись до колбасы, он вцепился в нее и стал раскачиваться, пока та не сорвалась с гвоздя, и похититель вместе с добычей шлепнулся на пол. На стук выскочили сразу же заподозрившие недоброе хозяева колбасы. Быстро оценив создавшееся положение, Бяша схватил в зубы колбасу и кинулся наутек. Кот хотел последовать за ним, но был схвачен за шиворот и тут же выдран. После этого он всю ночь выл басом на чердаке, жалуясь на свою незадачливую судьбу. А его более удачливый сообщник слопал все четверть пуда вкуснейшей колбасы и чувствовал себя на собачьем седьмом небе. На дворе дул ледяной ветер, трещал мороз, замерзший Черт под крыльцом лязгал от холода и зависти зубами, а Бяша кувыркался в снегу, купался в сугробах. Ему было очень весело и, по-видимому, очень жарко.