Чтение онлайн

Слав навалился грудью на гладко струганные дубовые доски, заглянул тревожно в глаза своему старшому. И Горд без слов прочел все то, что хочет и не может высказать словами его друг. То, отчего мечется в груди его ретивое.

— Вернемся, Слав. Обязательно вернемся. И ребят воротим, непременно.

— Я не плачусь и не ною, Горд. Я не первый день боевой маг, и знаю, что иногда надо отступить от правил, чтобы поступить по совести. Я не осуждаю тебя за то, что отпустил волчицу, когда мог взять — на твоем месте сам поступил бы так же. Я просто не понимаю. Почему мы ничего не делаем, но и не уезжаем. Объясни, старший?

— Мы ждем, Слав. Просто ждем.

— Чего? — пригнувшись к самому столу, навалившись на него грудью, шепотом взвыл Слав Теренский.

Глава отряда магов-охотников, что приехали зачистить окраину Седого Леса от стаи снежных волков, пожал могутными плечами:

— Нежана не рассказала мне кое-что важное в прошлый раз. Не успела. Дождемся, как она снова сумеет оборотиться в человека, и послушаем. Тогда и решать станем.

— Что послушаем? — растерялся Теренский.

— Слав, она не просто случайно набрела на разгромленный обоз. Она видела, как их убивали. Я бы попробовал ее в зверином теле расспросить, но не рискну. Дурная. — и, поглядев на Слава по-над неверным огоньком, приговорил, — Надо ждать.

— Видела — и сразу не сказала?

Вепрь вновь пожал плечами:

— Кто мы для нее, Слав? Чужаки. Да что там — для нее. Для всех местных. Мы пришли и ушли, да хорошо бы, побыстрее. Она о себе думала. Свою тайну сохраняла — до наших ей дела не было.

— Но теперь-то все переменилось? Она расскажет? — тревожно уточнил самый неопытный из охотников.

— Да, — чуть грустно улыбнулся Вепрь своему сотоварищу. — Теперь тайну беречь не надо. Она расскажет

Слав кивнул. Теперь, когда будущее прояснилось, а поведение человека, которому он верил поболее, чем себе, снова стало разумным и понятным, ему стало легче.

— А потом что? — этот вопрос он задал уже спокойно, деловито. Не было уже в нем слышно грызущей сердце тоски.

— А потом — видно станет. Я так думаю, к эльфам наведаемся. Но это еще поглядим. Сначала нужно послушать, что точно Нежана видела.

Слав понятливо кивнул, и поднялся, поблагодарил:

— Спасибо, старшой. Пойду я, пожалуй. Да и ты бы шел — спать давно пора. А завтра опять от селища к селищу по заснеженному пути трястись…

Неспокойно мне было ныне. Тревожно, маетно.

Грызло меня беспокойство изнутри, хлестало по хребту извне. И от того беспокойства не находила я себе места. Металась. Взрыкивала в лесную пустоту.

Что-то назревало. Близилось.

Мне нужно было перевидаться с Колдуном, рассказать ему все. Давно надо было, да я все сторожилась. Береглась.

Добереглась.

Позови бурю, Колдун. Ты же можешь, я знаю.

Пусть, пусть хлещет метель серебряными хлыстами, пусть мечется, колотится в ставни, впивается в живое ледяными когтями, пусть пробирает насквозь неживое!

Но потом, когда буря стихнет, мне достанет сил совладать с проклятьем.

Оно нынче захлестнуло горло тугой петлей. Не протолкнуть через волчье горло ни слова. Один только вой летит в небо. И я вою, вою — от злости, от бессилия.

Я знала, ведала — если не побояться с проклятием схлестнуться, можно с ним совладать. Не во всем, но в малом — посильно то мне. И помалу, по шажочку, оттирала я у проклятия волю. Ныне куда больше свободы взяла, чем ранее. Ведь первые годы я вовсе беспамятная была — ныне же при мне что разум, что память. И коли рвануться, поднажать как следует— можно урвать у проклятья ещё пядь воли. И я рвалась. Но тугие тетивы зло впивались в душу, в самую сущность, не желая поддаваться. И я отступалась. Чтобы после попробовать вновь — и вновь отступиться.

Нет, разогналась я что-то нынче. Больно часто захотела в людской мир человеком выходить, вот и поистратилась изрядно. И ныне мне нужна была метель, злая, свирепая, разливающая вокруг вдосталь силы.

Позови бурю, Колдун! Я знаю, ты можешь, тебе по силам!

Я и сама пыталась скликать ее, белохвостую. Тогда, в тот единый раз, когда у меня вышло, все само собой свершилось, на одной лишь ярости.

Ярости во мне и ныне было с избытком — вот только, воздух не отзывался, не бежали за мной серебряные змеи запутавшихся в ветре снежинок, но мертвым мертвые лежали по сугробам.

Позови же бурю, Колдун, позови, ну!

Изнемогая разом от тревоги и бешенства, призвала я стаю, и снежные волки пришли. И я подняла их в бег, и пластались белесые тени, не живые и не мертвые, сквозь дневной свет и ночную мглу. Пусть время стае — метель, но я — средоточие ее силы. И пока лежит в Лесу снег, не выйти снежным волкам из-под моей власти, не опрокинуть моей воли.

Бег, пожирающий белые версты, унял мою лють, утешил ярость, и когда Стая, отпущенная мною, воротилась, откуда пришла, разум остался со мной. Но тревога все едино грызла, драла когтями нутро. И я, плюнув на осторожность с вежеством, вознамерилась наведаться в Лесовики.

Залегла в сугробе под остроконечными бревнами тына, и весь остаток ночи до утра смирнехонько лежала. И когда Колдун вышел с утрева, тело, со сна расслабленное, размять, ни ухом не повела, ни иным ничем себе не выдала. Злость во мне хоть и убавилась, а все же оставалось ее изрядно, и выхода она требовала не шутя.

И когда Колдун, в одной только полотняной рубахе воздух мечом кромсавший, к сугробу моему подзаборному близенько подошел, взвилась вверх.

Прыгнула на Колдуна взъяренной тварью, клыкастой нежитью.

Огненный шар в меня он метнул первее, чем узнал. А я не стала уворачиваться или пропускать его порошей, как ранее бывало — поймала огонь пастью, мотнула башкой, как иные псы, когда тряпку хозяйскую треплют, и огненные брызги дождем по сторонам брызнули.

Призови бурю, Колдун, а не то хуже будет! Призови!

Рык захлебнулся в горле.

Вздыбив шерсть на загривке, склонившись к земле оскаленной пастью, я шла на Горда Вепря той походкой, что знающему люду без слов выдает готовность зверя ко броску в любо й миг.

— Ну, и что случилось? — голос Колдуна, чуток удивленный, но все едино спокойный, взъярил меня не хуже копья под ребро.

Призови бурю, Колдун!

— Я тебя не понимаю.

Не слово, но рык растекся по снегу густым вязким медом. Выглянул из дверей эльф — и разом назад отступил. Выскочил на крыльцо растрепанный Мальчишка, вышел и подпер балясины крыльца спиной Серый. Спуститься ни один из них не поторопился.

Я, захлебываясь от злости, от своей неудобной немоты, от неотпускающей тревоги, рычала на тяжелого, обманчиво неповоротливого мужчину посреди заснеженного трактирного двора. Рычала требуя, чтобы он в единый миг все исправил.