Чтение онлайн

«С чего я живу? Все мы? Всё, что мы делаем, делаем лишь из страха вне сытых берегов — мы ведь так выживаем в мире, невольные. Чтобы посмотреть на себя, нужно зеркало — а где его взять? Найду-ка я сновидении зеркало и посмотрюсь в него, чтобы понять — кто такая и чем живу… есть ли у меня те силы, о которых не говорят. Сновидение будет моим зерцалом. Будешь глядеться, львица этого мира, вглядываться в зеркала иных миров, чтобы однажды сказать себе тихо: “Я поняла”. Двоемирие не пугает тебя, не страшишься того, что одним телом спишь, а вторым — скользишь по мирам, ведь ты и так сплошь из двойников: тёплого-холодного, смелого-трусливого, глупого-умного. Ведь говорили наставницы: пиши слабости сестёр своих на песке, а силы — на камне. Песок развеется — камень останется…»

Миланэ казалось, что за неё кто-то размышляет, без насилия, но настойчиво вкладывая смыслы в сознание; некая часть в ней с удивлением обнаруживала эти мысли и внимала им, как откровению, то сердилась на них, как на наваждение. Потом она рассыпалась на множество мелких личностей, а потом озеро снов соткалось вокруг неё; на том бы конец, за которым должно последовать новое рождение-пробуждение, но тут…

…тут она вдруг, словно разбудившись, вмиг обнаружила себя посреди совершенно голой и серой местности, где под ногами — только камень, и вокруг летает пыль. Над головою светило бледно-серое, неправдоподобно огромное солнце, на полнеба. Сквозь всё тело словно струилась колючая вода, а между ушей, на макушке, хлестал безумный ветер. Миланэ, уже умеющая волить, взяла страх в непрочную, но узду, и осмотрелась по сторонам, а потом обернулась, где обнаружила львицу; глаза у неё горели, их огонь напоминал игнимару; одежды на ней не было никакой, что, похоже, ничуть не смущало её, а в правой руке она держала нечто похожее на копьё, один конец которого упирался в каменную землю.

Львица не смотрела на Миланэ; придерживая ладонь у глаз, она всматривалась куда-то вдаль; но потом, заметив гостью, начала говорить так неумолимо и жёстко, словно пытаясь убить голосом:

— Для чего тебе это, чего же ради ты — Ашаи-Китрах? — воткнула она конец копья в солнечное сплетение Миланэ, отчего ощутилось нечто вроде глухой боли. — Чего ради делаете вы свои дневные дела, как не ради жизни и пропитания? Вы боитесь лишиться куска добычи; ты, невольная, не можешь говорить что хочешь и делать как хочешь, потому что должно тебе соблюдать границы и правила; и ты цепляешься за своё имя, за свой облик, за право сказать себе «Я — Ашаи», чтобы легче и привольнее тебе жилось, а ещё потому, что больше ничего не умеешь, кроме как теплить огни на ладонях, — ударила она копьём по ладоням, и Миланэ взглянула на них — будто бы такие, как всегда, но и не такие. — Что мне, охотнице, ты можешь говорить? Мой путь туда, куда я хочу, а не куда придумано другими. Вспомни себя: сколь часто делаешь то, что хочешь? А сколь часто то, чего от тебя ждут? Ты не можешь сказать, что думаешь, а тем более делать, как хочешь сама. Все вы цепляетесь друг за друга. Вы зорко глядите друг за дружкой в сестринстве, раболепные, дабы быстро вскочить по чьей-то голове к лучшему куску. Как мне вас не знать, о Ашаи! Даже думая наедине, ты оглядываешься — нет ли никого за спиной, чтобы уличить в плохом? Сидишь наедине не вольно, а согласно выдуманному правилу — потому что боишься. Какие ж вы львицы духа, вы лишь научились с него получать — доярки духа. Вы разучились карабкаться по древу миров — смешные, глупые! Куда вам до вольного странствия, созерцания миров — в этом нет пользы в твоём тесном мире, а значит — нет интереса для тебя, Ашаи.

После столь уничтожительной речи загадочно-яростная утратила интерес к дочери Сидны и продолжила созерцать даль, держа копьё.

— Я сновижу! — вдруг закричала Миланэ что есть сил, но здесь, в этом сновидном мире, слова давались крайне тяжело; она осознала, что на самом деле это был вовсе не крик, а скорее даже шёпот.

— Когда ты сновидишь, ты пробуждаешься, — выдала львица сущее противоречие, а потом раздались раскаты грома, почернело и без того безрадостное небо, и звук был столь сильным, что Миланэ дрожала с каждым раскатом, словно лист на ветру, затем — жуткий провал вниз, будто разверзлась каменная земля; медленно, неохотно, даже лениво душа вкатилась обратно в столь знакомое тело. Прошел миг, то ли ничтожный, то ли вечность — Миланэ не могла сказать, потому что время словно разорвали посерёдке — и она увидела стул, свой гиацинтовый пояс, секретер с фигурной резьбой по дереву (яамрийские узоры), сирну в ножнах на стуле (тоненький поясок для крепления свисает к дорогому, амарантовому дощатому полу) и безвкусные занавески, что безвольно колыхались от ветров открытого окна.

— Да как она смеет… — не шевелясь, тихо молвила Миланэ с обидой, даже гневом, хотя было совершенно неясно, что и почему произошло, и к кому вообще предъявлять возмущение. Тут-то заметила, что глаза — влажны.

Внизу кто-то настойчиво и уверенно стучался в дверь.

Миланэ торопливо встала, как обычно бывает спросонья, утёрлась, быстро одела пояс и сирну (их снимают лишь «перед сном, перед львом, перед Приятием») и сошла по крутым ступенькам вниз.

Незнакомый посетитель был настойчив и продолжал стучаться. Миланэ, наконец, открыла дверь.

— Во славу Ваала, Миланэ! — блистая улыбкой, сверкая белейшими ровными зубками, совершила приветственный жест ахмай-гастау (правая ладонь обращена к себе, от солнечного сплетения взмах вверх, в конце — полусогнутые пальцы, голову чуть откинуть или наоборот — склонить) львица в ладном, симпатичном пласисе и с длинными-длинными (насколько позволяет статус сестры) серьгами.

— Во славу всех Сунгов… Эманси? — Миланэ продолжала утирать глаза.

— Сюприииз!

Миланэ ещё ранее, когда приезжала по делу в Марнскую библиотеку, заметила одну вещь, которую решительно не могла понять: моду марнских сестёр носить пласисы с вытачками на бёдрах или — ещё хуже — возле подола; тем самым традиционное облачение ставало очень похожим на обычные светские платья; а Миланэ завсегда полагала, что между сестринством и простыми львицами всегда была, есть и должна существовать дистанция. Точнее, она догадывалась о происхождении этой моды — здесь повлияла светская, пирушная, привольная жизнь Марны.

Вдруг стало неловко — она ведь тоже вливается в эту жизнь.

— Я тут прослыхала, что ты стала одною из нас и присоединилась к чудному марнскому сестринству! Как я рада!

— Прошу, входи: мой дом — твой дом, — отошла Миланэ от двери, приглашая.

— Ай, слава Ваалу, восторгаюсь слышать это «мой дом»! Поздравляю, Миланиши! — полезла Эманси в обнимки, а потом смело, с любопытством вошла внутрь.

В дисципларии Эмансина, или просто Эманси, считалась посредственной ученицей без больших талантов и способностей, хотя уже в нём прославилась умением учинять небольшие праздники, разжигать скандалы и плести интрижки. Она была всего на полгода старше Миланэ — разница несущественная в их возрасте; но, с другой стороны, её Приятие прошло ещё три года назад, и с тех пор она уже хорошо установилась в жизни. Они не были близкими подругами; скорее, просто знакомыми, которым доводилось много жить и учиться в одном месте, а потому — неизбежно общаться. Служение у Ваалу-Эмансины было самое непыльное, вполне подходящее: она преподавала «веру и нравы Сунгов», основы фармации и ещё какую-то необязательную ерунду в дорогом марнском фансиналле, то бишь учебном заведении для светских маасси, которым родители определили одну дорогу — достойное и почтенное замужество; ещё она состояла при нескольких конторах нотаров, как «Ашаи для стампа», хотя в среде сестринства работать вместе с нотарами считается чуть ли не дурным тоном. В фансиналле её умение крутиться в обществе и держать ухо востро развилось до необычайности, что, впрочем, неудивительно, ведь фансиналлы — самые настоящие школы болтовни, интриг и злословия.

Эманси именно из тех, кто знает всё и про всех. По происхождению она юнианка, а в Юниане, как и в Андарии, превыше всего ценятся род и семья; это обстоятельство тоже способствовало её умениям к общению. Род у неё был действительно впечатляющий по своей обширности связей, просто огромный, и казалось, что в каждом сколь-нибудь крупном городе Империи у неё найдётся какой-нибудь троюродный брат или двоюродная тётка.

Не жалуя злословиц, Миланэ всё же пребывала во вполне добрых, ровных отношениях с Эманси; не последнюю роль сыграло то, что Эманси имела, в отличие от иных сплетниц, отличное чувство такта, и хорошо понимала, когда собеседнику не нравится тон и тема разговора. Безусловно, она была меркантильной, не без этого, как все подобные особы, всегда пытаясь как-нибудь отыскать полезное для себя; тем не менее, она никогда не переходила определённых границ. И Миланэ не слишком расстраивалась из-за этого, прекрасно понимая, что искренность в отношениях — глубокая ценность, а ценности не встречаются везде да повсюду.

— Ваал послал мне прекрасную весть в этот день! Теперь ты с нами!

— Проходи. Я только приехала, потому пусть будет прощён весь неуют и бардак.

— Какой неуют, какой бардак? Прекрасный дом. Жаль, что не возле садов, например, в квартале Димихли. Там все наши имеют обыкновение жить. И от садов недалеко, и от Дома Сестёр…

Поначалу Миланэ была не в восторге от её визита; хотелось тишины, уединения, надо было собраться с мыслями и решениями; и радовалась она только тому, что Эманси не притащила какую-нибудь из своих многочисленных подружек, от которых только голова болит. Но очень скоро поняла, что Эманси пришла как нельзя кстати, словно её прислало само провидение, судьба, как сказала бы шаманая Кайса — вирд.

Сначала, после обмена вежливостями да похвалы дома, зашёл разговор о том, как Эманси смогла так быстро прознать, где и как Миланэ приютилась в Марне.

— Небольшая тайна, право, — улыбалась Эманси по своему обыкновению широко и открыто, сидя за пустым столом в столовой, покачивая лапкой. — Твой патрон уже с неделю искал тебе годный дом, не сам конечно, а через своих управляющих, и эти поиски стали известны большому кругу. Молва-молва, так сказать… А то, что ты — Ашаи рода у Тансарра Сайстилларского, так это пол-Марны знает, чего там.

Потом начала расспрашивать о Сидне, и Миланэ начала рассказывать: всё вроде бы по-старому; у неё очень скоро Приятие, через две недели, как у Айнэсваалы, Арасси и Шасны (жду не дождусь); а потом ещё у Эмиары-Линаи (а, той самой, хохотушки, мы с нею раз свечи делали, такая история забавная, ну потом расскажу), Айлиши и других; а у Нойны — аж в начале Поры Всхода (бедная Нойна, наставницы не отпускали её из-за энграмм); а Холли — беременна, но, дурёха, хочет пройти Приятие с беременностью (совсем больная, что ли?); в Сиднамае достроили большой летний атриум для занятий, недалеко от Аумлана (наконец-то); а ещё был курьёз в этом году, когда одну дисциплару, двадцати лет отроду, изгнали за махинации со стампом, и она на коленях, прямо в стаамсе, умоляла старшую сестру оставить её (о, фуй); а ещё одна дисциплара ушла сама, по Церемонии прощания, так как решила выйти замуж (как бы не пожалела потом).