Порою дивишься тому, как запросто беседует поэт «с поднадзорным мирозданьем», стоя у телескопа, с каким удальством ведет речь о своей болезни, как серьезно говорит о чудесах, что вершатся в волшебной комнате! Но потом понимаешь, что за этим стоит — в чем суть этих видимых несоответствий. Близость к вселенной имеет своей основой заботу о счастье нашей планеты. Силы для борьбы с недугом появляются потому, что «алчет душа труда», и слабая еще рука тянется к перу, к работе. А колдовство и волхвование, таящиеся в художественных образах, действительно требуют самого серьезного отношения со стороны тех, кто за них берется.
В этом нас убеждает и не так давно опубликованная драматическая поэма «Дельфиниада» (1971). Герои этого произведения — обитатели морей, нынче привлекшие внимание всего человечества. Кирсановым уже и раньше, в стихотворении «Шестая заповедь», дельфин был назван в числе существ, что «не должны подлежать убийству — пусть живут, пусть летят, плывут». Но поэт не удовлетворился столь беглым упоминанием, — оно не исчерпывало возможности, таящиеся в этой теме. Он написал «Дельфиниаду»… Поэма открывается встречей одинокого гребца с группой — не хочется сказать «стаей» — дельфинов, дружелюбной беседой, ненароком перерастающей в своеобразную поэтическую монографию, которую можно было бы назвать «дельфины в искусстве». В эту веками составляемую летопись, начатую еще во времена античности, Кирсанов вписывает свою главу — особенную, своеобычную… Со свойственной ему отвагой он при помощи электронного переводчика устанавливает, что «у них своя книга Бытия, свое сказание о потопе». Тут читатель знакомится и с языком дельфинов, и с их обычаями, и с их историей, подвигами, трудами. И еще с предательскими, обманными действиями людей, что, использовав доверчивость, трудолюбие наивных собратьев, намеревались их погубить… Перед нами повествование, блещущее безудержностью вымысла и одновременно имеющее значительную, точно определенную цель. Она выступает в строфе, которую можно считать сердцевиною поэмы:
Когда поймешь ты наконец,врубаясь в мертвые породы,о, человек, венец природы,что без природы твой венец?
Понимание, о котором говорит поэт, становится, в порядок нынешнего дня. Им проникнуты правительственные постановления и произведения искусства. Слово Кирсанова произнесено с настоящей страстностью — гражданской, человеческой, поэтической. Отсюда его весомость, убедительность, неподдельная современность.
Как-то Семен Кирсанов сказал о том, чем дорожил, чего добивался с первых шагов на литературном поприще, сказал уверенно, твердо:
Да, я знаю — новаторствоне каскад новостей, —без претензий на авторство,без тщеславных страстей…
Поэту открылось существо образной новизны. Она сказалась в его циклах и поэмах последних лет, она, наверное, сказалась бы и в тех, которые он предполагал написать… Но тяжелая болезнь оборвала его жизнь в декабре 1972 года.
Поэты истинные были, есть и будут неутомимыми, сосредоточенными искателями нового в стихе и в жизни. Тому свидетельство и добытое, сделанное Семеном Кирсановым на путях постижения времени, человека, слова.
И. Гринберг
ЛИРИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ 1923—1972
Лирика
Человек стоял и плакал,комкая конверт.В сто ступенек эскалаторвез его наверх.К подымавшимся колоннам,к залу, где светло,люди разные наклонноплыли из метро.Видел я: земля уходитиз-под его ног.Рядом плыл на белом сводемраморный венок.Он уже не в силах видетьдвижущийся зал.Со слезами, чтоб не выдать,борются глаза.Подойти? Спросить: «Что с вами?» —просто ни к чему.Неподвижными словамине помочь ему.Может, именно ему-толирика нужна.Скорой помощью, в минуту,подоспеть должна.Пусть она беду чужую,тяжесть всех забот,муку самую большуюна себя возьмет.И поправит, и поставитногу на порог,и подняться в жизнь заставитлестничками строк.
НАЧАЛО (1923–1937)
«Скоро в снег побегут струйки»
Скоро в снег побегут струйки,скоро будут поля в хлебе.Не хочу я синицу в руки,а хочу журавля в небе.
Погудка о погодке
Теплотой меня пои,поле юга — родина.Губы нежные твои —красная смородина!Погляжу в твои глаза —голубой крыжовник!В них лазурь и бирюза,ясно, хорошо в них!Скоро, скоро, как ни жаль,летняя долина,вновь ударится в печальдождик-мандолина.Листья леса сгложет медь,станут звезды тонкими,щеки станут розоветь —яблоки антоновки.А когда за синью утрлес качнется в золоте,дуб покажет веткой: тутклад рассыпан — желуди.Лягут белые поляснегом на все стороны,налетят на куполасарацины — вороны…Станешь, милая, седеть,цвет волос изменится.Затоскует по водеводяная мельница.И начнут метели вытьснежные — повсюду!Только я тебя любитьи седою буду!
Осень
Les sanglots longs…
Paul Verlaine[1]
Лес окрылен,веером — клен.Дело в том,что носится стонв лесу густомзолотом…Это — сентябрь,вихри взвинтя,бросился в дебрь,то злобен, то добрлиственных домросенний тембр.Ливня гульбатопит бульвар,льет с крыш…Ночная скамья,и с зонтиком я —летучая мышь.Жду не дождусь…Чей на дождюслед?..Много скамей,но милой моейнет!..
Сентябрьское
Моросит на Маросейке,на Никольской колется…Осень, осень-хмаросейка,дождь ползет околицей.Ходят конки до Таганкито смычком, то скрипкою…У Горшанова цыганкив бубны бьют и вскрикивают!..Вот и вечер. Сколько слякотиваши туфли отпили!Заболейте, милый, слягте —до ближайшей оттепели!
Любовь лингвиста
Я надел в сентябре ученический герб,и от ветра деревьев, от веток и вербя носил за собою клеенчатый горб —словарей и учебников разговор.Для меня математика стала бузой,я бежал от ответов быстрее борзой…Но зато занимали мои вечера:«иже», «аще», «понеже» et cetera…Ничего не поделаешь с языком,когда слово цветет, как цветами газон.Я бросал этот тон и бросался потомна французский язык:Nous 'etions… vous 'etiez… ils ont…Я уже принимал глаза за латуньи бежал за глазами по вечерам,когда стаей синиц налетела латынь:«Lauro cinge volens, Melpomene, comam!»Ax, такими словами не говорят,мне поэмы такой никогда не создать!«Meine liebe Mari», — повторяю подрядя хочу по-немецки о ней написать.Все слова на моей ошалелой губе —от нежнейшего «ax» до клевков «улюлю!».Потому я сегодня раскрою тебесразу все: «amo», «j'ame», «liebe dich» и «люблю».
В черноморской кофейне
О, город родимый! Приморская улица,где я вырастал босяком голоштанным,где ночью одним фонарем караулятсядома и акации, сны и каштаны.О, детство, бегущее в памяти промельком!В огне камелька откипевший кофейник.О, тихо качающиеся за домикомпрохладные пальмы кофейни!Войдите! И там, где, столетье не белены,висят потолки, табаками продымленные.играют в очко худощавые эллины,жестикулируют черные римляне…Вы можете встретить в углу Аристотеля,играющего в домино с Демосфеном.Они свою мудрость давненько растратилипо битвам, по книгам, по сценам…Вы можете встретить за чашкою «черного»глаза Архимеда, вступить в разговоры: —Ну как, многодумный, земля перевернута?Что? Найдена точка опоры?Тоскливый скрипач смычком обрабатываетна плачущей скрипке глухое анданте,и часто — старухой, крючкастой, горбатою,в дверях появляется Данте…Дела у поэта не так ослепительны(друг дома Виргилий увез Беатриче)…Он перцем торгует в базарной обители,забыты сонеты и притчи…Но чудится — вот-вот навяжется тема,а мысль налетит на другую — погонщицаза чашкою кофе начнется поэма,за чашкою кофе окончится…Костяшками игр скликаются столики;крива потолка дымовая парабола.Скрипач на подмостках трясется от коликов;Философы шепчут: — Какая пора была!..О, детство, бегущее в памяти промельком!В огне камелька откипевший кофейник…О, тихо качающиеся за домикомпрохладные пальмы кофейни.Стоят и не валятся дымные, старыелачуги, которым свалиться пристало…А люди восходят и сходят, усталые, —о, жизнь! — с твоего пьедестала!
Моя автобиография
Грифельные доски,парты в ряд,сидят подростки,сидят — зубрят:«Четырежды восемь —тридцать два».(Улица — осень,жива едва…)— Дети, молчите.Кирсанов, цыц!..сыплет учительв изгородь лиц.Сыплются рокотомдни подряд.Вырасту докторомя (говорят).Будет нарисованозолотом букв:«ДОКТОР КИРСАНОВ,прием до двух».Плача и ноя,придет больной,держась за больноеместо: «Ой!»Пощупаю вену,задам вопрос,скажу: — Несомненно,туберкулез.Но будьте стойки.Вот вам приказ:стакан касторкичерез каждый час!Ах, вышло иначе,мечты — пустяки.Я вырос и началписать стихи.Отец голосил:— Судьба сама —единственный сынсошел с ума!..Что мне семейка —пускай поют.Бульварная скамейка —мой приют.Хожу, мостовымобминая бока,вдыхаю дымтабака,Ничего не кушаюи не пью —слушаюстихи и пою.Греми, мандолина,под уличный гам.Не жизнь, а малина —дай бог вам!