Собрание сочинений. Том 1. Лирические произведения
Шрифт:
Творчество
Фронтовой вальс
ЭДЕМ
Поэма (1945)
Предисловие
Ты, если болен, положись на бред. Не охлаждай свой жар литературой. Горишь? — гори и, если лоб нагрет, живи с высокою температурой. Уверен будь, что бред не подведет, ни слова лжи горячка не прибавит, и здравый смысл в палату не войдет и не поправит сбившийся алфавит. Болел одной горячкою души с Землею, воспаленной и недужной? Так не спеши с упреком, а реши: переболеть, чтоб выздороветь, нужно. Ты, плача, расстаешься, но идешь, познав, что несть из мертвых воскресенья; ты чувствуешь не собственную дрожь, а зыбь всемирного землетрясенья. Все кратеры растрескались, дымя, дома стоят с контуженными лбами, когда вулкан поблизости — земля и та не может жить без колебаний! Ты врезывался словом и мечом в стальные груди панцирного Ада? Ты ощущал болезненным плечом удары в сердце, как толчки приклада? Ты на передней линии полей, твоя душа изрыта и кровава? Так погружайся в обморок, болей! Боец на боль приобретает право. Не охлаждай свой жар, горишь — три! Вот так оставь нетронутыми строки, а если есть табак — перекури рецензии, намеки и упреки. Поберегись резинкою стирать и подчищать своей души тетрадь. 1
И губ мы еще не успели, не отняли, и будущность не загадали свою, и мы еще не были вместе на отмели, где место себе присмотрели в Раю. Еще я смотрелся в два утренних глаза, семь дней от Начала еще не прошли, еще мы не слышали Трубного Гласа и первую сводку еще на прочли. Еще не по карточкам куплено яблоко, еще мы острим о библейском Уже, еще продолжается райская ярмарка — мгновение между «еще» и «уже». Газеты еще довоенные изданы, мы в поезде знать не могли ни о чем — что мир раздвоился, что мы уже изгнаны, что нас уже огненным гонят мечом. Мы точно к бомбежке в гостиницу прибыли, в начищенный бархатный Бронзовый Век, и стены задвигались, окна запрыгали, увидя Железного Века набег. Без отдыха в небе, на бреющем бешенстве, до Вязьмы нас гнал ополчившийся Ад. Так мир, начинавшийся мифом о беженцах, за темой изгнанья вернулся назад. Взвывая, носился бензиновый двигатель за локомотивом на полных парах, — по изгнанных — Еву с Адамом — при выходе, как нас, не бомбил Человеческий Враг. 2
Все на белом свете разъезжаться стало. Поднялись и едут. Встали и идут. Пастухи уводят золотое стадо, потому что надо воевать и тут. Мы еще не видим ни крестов, ни свастик, духотой вокзалов задышал июль. Темнотой летит фугасный головастик в розовый фонтан трассирующих пуль. Племя пулеметов странно и треного. Небо тяжко дышит голосом чужим. Говорит домам воздушная тревога, что не мы на тучах дышим и жужжим. К зареву состав подвозит новобранцев. Появились ночи из других планет. По краям Москвы стоят протуберанцы. Погреб ждет рассвета, а рассвета нет. Крыша бьет багром термических тритонов, с чувством отвращенья отшвырнув в ведро. Сына в одеяле понесла Мадонна в первый Дантов круг по лестнице метро. Я записан тоже в легион защитных. Наискось по сердцу боевой ремень. И в кармане слева в ладанку зашитый лепесток на память и про черный день. Спрятан и засушен лепесток Эдема. Говорят, спасает от немецких пуль. Но в теплушке, здесь, любовь уже не тема, как уже не лето — фронтовой июль. 3
Этот страшный август — отче наш, прости! — я сравню с началом светопреставленья. В небе появились желтые кресты с черными крестами — в лето отступленья. Только мы входили в незнакомый лес, в затемненье сосен, жаром обагренных, сразу рыли щели, чтобы гнев небес не настиг бы смертью нас, непогребенных. Август, я поверил в воплощенный Ад, в свист нечистой силы, медленный и тонкий, и в геенне взрыва умирал снаряд, нам высвобождая логово воронки. Я узнал за август зыблемость земли, и во время этой восьмибалльной тряски — среднеевропейские медные шмели — сплющивались пули, ударяясь в каски. Но когда взрывчаткой в воющей трубе вероятность смерти в нашу щель летела, — я узнал, что можно — к мысли о тебе в миг землетрясенья прижиматься телом. И когда, казалось, смерть уже велит минному огню распорядиться мною, — я решил взмолиться, но из всех молитв имя вспоминал не божье, а земное. И поверил я: на просьбу «отзовись» — издали еще — при имени любимой от меня мгновенно отклонялся свист, повинуясь слепо приказанью: — Мимо! 4
Войска Геены и Эдема на середину мира прибыли. Уже страдания и раны в обоймах выгнутых готовы. Подвозят ящики с пожарами, землетрясения и гибели, вдали столбами соляными стоят заплаканные вдовы. По пояс в глине первозданной, стальные, серые и серные, возникли рати за плечами других, форсирующих Неман, отрезывают отступающим моря спасительные Чермные, по сто вулканов ставя рядом, теснят геенияне эдемян. Штыком проткнуто милосердие, в своей крови лежит добро, любовь в разорванной рубахе ведут к пылающему кратеру, на дыбе нежность, жизнь на плахе, подвешен разум за ребро, на колесо четвертованья дитя привязывают с матерью. Дрожит Вселенная от топота, народы на полях распяты, лежат с разрезанными выями и обожженными глазами, сын Человеческий растоптан, кровоточат его стигматы, бегут Иосифы с Мариями, Петры уходят в партизаны. Чтоб лучше видеть схватку эту, я встал за северным сиянием, где низкорослые березы и марсианский красный мох, оттуда открывалась сфера и простирались расстояния, каких в скитаньях неоконченных и Агасфер обнять не мог. Я видел, как в Тавриду тычется таран неистовый осадный, к источникам огнепоклонников, к запасам адского огня, я видел дальше — ты в опасности, вот-вот и новые десанты отрежут часть Земного Шара, с тобой, навеки, от меня! 5
Испуганный ангел бежал по изрытой дороге. Под топот погони он сбрасывал рваные перья. В глазах его были — драконы и единороги, фугасные птицы и кинжалозубые звери. Он мне рассказал, задыхаясь, о жерлах железных, о палицах с шипами, о непробиваемых масках, о тщетных винтовках, о саблях уже бесполезных, о дотах разбитых и о продырявленных касках. Он видел врага, что явился из Дантова цикла, Ассурбанапал, или нет, возрожденный Аттила, за ним — на летучих мышах, или нет, мотоциклах, — бензином дымя, проносилась нечистая сила. И он побежал, обдирая кровавые ноги, по ржавым колючкам, по брошенным каскам, по ямам, а рядом за лесом, по параллельной дороге, навстречу врагу — шли с винтовками дети Адама. Обрубками рук встречали столбы верстовые людей, что не видели даже окраины Рая, имевших не крылья — а только мешки вещевые, винтовку и мысль: врага задержать, умирая. 6
На снежную землю меня опустило создание с ревущей утробой и вдаль покатило по тропам. Когда я увидел ночные погасшие здания, я понял, что прибыл к началу второго Потопа. Тяжелые взрывы до сорванных крыш закоптили их. Ночная тревога взывала от залпа до залпа. Одни лишь машины светились еще — как рептилии, они проползали, мигая глазами, к вокзалам. Леса под Москвой закишели уже бронтозаврами, убит у заставы один бронированный ящер, не все еще дети в теплушки скрипучие забраны, не все еще знают о бедствии, им предстоящем. Но семьи толпились, с пожитками двигались новые, одни — относились к своим очагам, как утратам… По рельсам тянулись ковчеги резервные Ноевы с дымками печурок, кто знает, к каким Араратам? И я заблудился в путях между Адом и Муромом, меня две недели водил и запутывал демон, локтями толкаемый, раненный взглядами хмурыми, в лесу, на разъезде я встретил стоянку Эдема. Мой бедный Эдем! Бесплацкартный, холодный, неубранный, с водою в жестянках, с лиловым огнем керосинки… Но радуга встречи! Какой семицветностью утренней из неба в ресницы, блестя, проступают росинки! И мы оторвали еще трое суток у вечности на полках с тюками, на жалких лежанках ночлега. Сирена кричит. Уже сдвинулось все человечество. У пристани волжской качается чрево ковчега. 7
Я встретился с чудом, с могучей, сплошной белизной, лепные снега возлежат, тяжелы и пологи. Стучит телеграф, что, дойдя до опушки лесной, потоки потопа замерзли еще по дороге. Угрюмые ящеры вязнут в снегу, говорят, воители Ада торчат сапогами из снега. Россия стоит, как надежный седой Арарат, с вершиной Кремля, с защитной звездою ковчега. Космический пух накопился в осях колесниц, застыла вода в небесах кристаллической пылью. И хлопьями сбилась, и медленно падала вниз, и все тяжелели слепых птеродактилей крылья. И снова остался в живых человеческий род, вступивший в союз с величавой морозною твердью. Закат и Восход превратились в Охват и Обход, и жизнь осмелела и стала командовать смертью. И выпустил голубя утром бумажного я, связного любви с треугольной печатью на бланке, но он не вернулся, письма не принес от тебя: лежат океаны снегов от Земли до землянки. 8
В оранжевом воздухе зимних и мраморных зарев, где в мир изваяний себя поместила природа, я мог под Москвою увидеть своими глазами убитого нами Врага Человечьего Рода. Валялись отдельно угрюмые зубья и клещи, тела самоходов в неизлечимых увечьях, и, вынутый взрывом из бронедоспехов зловещих, лежит человек из династии бесчеловечных. Так вот нашу землю дрожать заставлявшая сила, и сила ли это — в руках безбородого гнома, которая руки любимых разъединила, которая вырвала окна из нашего дома? Чего не хватает в лице для обычного трупа? И в смерти, как перед начальством, он вытянут в струнку. А может, не труп, а, рожденный ретортами Круппа, по детям стрелял не имеющий сердца гомункул? У танка еще выдувало огонь из отдушин, спокойно за лесом стояла заря золотая, а розовый снег остался к нему равнодушен и холодно около тела его не оттаял. Торжественный вечер уже перекрашивал воздух, развешивал звезды и развозил сновиденья. Впервые в войну я увидел на нескольких звездах сиянье, какое бывало до грехопаденья. Поделиться с друзьями: