Собрание сочинений. Том 4. Гражданская лирика и поэмы
Шрифт:
Прозренье
Твои стихи я прочитал в газете. Да! Я прочел! Глазами — каждый стих! Не для меня — для множества слепых надеждой просияли строки эти. А я не слеп. Уж год прошел, как врач свет и цвета вложил в мои глазницы. Я вижу все! Но изредка мне снится, что вижу сон, что ночь, что я незряч. Лишь иногда привычка воздух трогать мою ладонь вытягивает вдруг и навсегда — желанье взять за локоть тебя, жена, мой озаренный друг. Как вижу я! Как утоляю голод всем блеском разноцветной кутерьмы! Так в первый раз выходит узник в город из сумрака пожизненной тюрьмы! Зачем стихи? Я чувствую — не выйдет! Затмило песню зрением во мне. Нет! Не писать! Нет, только видеть, видеть тебя, и жизнь, и солнце в глубине. И счастлив я, что не руками шарю, а вижу, вижу, как другим нельзя, — твои, как карту карих полушарий, два новых мира — милые глаза! Богдан Гринберг
ЭКСТРАКТЫ
«Аки обре…»
При чтении летописи врезалось беспощадное: «Погибоша, аки обре». Обры!.. Почему и когда погибоша эти обры? Может быть, обры были прекрасные люди — пастухи, хлебопашцы, охотники?.. Именно обры, может, чурались набегов, поджогов, сдирания скальпов и воинственных плясок на мертвецах? Может, именно они потому погибоша? Или, может быть, где-нибудь ходит единственный сохранившийся обр? Какая чудесная мысль: найти и оживить погибшее племя! Дать ему письменность и язык, вышивки, резьбы и сразу современные нравы и взгляды! О! Я приехал в Обрскую область! Здравствуйте, обры! Как прекрасно, что вы существуете, из пепла возникшее племя! Теперь уже никто не «погибоша, аки обре», ибо сами обры не погибоша! Русь
Ни в одном из еврейских погромов ты не замешана, Русь. Ни пушинки из местечковых подушек, ни кровинки на твоей домотканной совести нет. Сошла с молодого лица черной сотни черная оспа. Ты есть и была снеговая сестра милосердья раненых и пропавших без вести народов. Оттепель
Опять, опять задышало прощальными морозами и первыми мимозами, и не можем мы не ступать каблуками в павлинью грязь, и не можем мы не влипать в паутину лиловых глаз, и не можем мы быть вельможами, потому что весенний пар одинок без весенних пар, потому что Арбат мне брат, и у стен есть тень, и надо прижаться нам в подворотнях к своим теням, за которыми мы, как тени, ходим в день весенний. Увлечение
Девочка из сверхуральских редкостей в десятом классе учит тригонометрию. Счастливая тригонометрия ее рукою ежедневно трогается. Напрасно я прошу: — Читай меня, решай, немедленно возьми себе в учебники! Я буду очень верная тригонометрия. Увеличение увлечения
Передо мной ребро вопроса: выбрать меньшее из зол — мысль о тебе или зубную боль. Зубную боль окаплешь мятной ваткой, нерв утихает отдыхать. Зубную боль заговоришь ночною сказкой, а мысль о тебе даже за чтением Дюма и то царапается, копается в себе. О, никакой гудящей болью не успокоишь мысли о тебе, а мысль о тебе рукой снимает самую чудовищную боль! Как несовершенна медицина — не могут человеку устроить порядочную боль, чтоб высверлить из жизни мысль о тебе. Еще больше
О, телефонные монтеры! Невыносимо! Снимите аппарат за неуплату в срок, сорвите все щебечущие провода, и пусть не будет этого убийцы встреч. Все дни мои нанизаны на проволочку золотого голоса. Жизнь начинается у трубки тут, кончается у трубки там. Тащу ее к себе зеленою косичкою шнура, никак не вытащу все остальное к голосу. Так оно и будет. Явлюсь в милицию с охапкой проводов отрезанных, где в каждом миллиметре проволочки есть мое: — Иди ко мне! Вяжите. Другая любовь
Если были у меня увлечения среди бреда болезни «никогонелюбить» — было одно исключение, исцелительными письмами лечение сумасшедшей и любящей девушки, письмами, которых никогда не забыть, лечение. Из Ленинграда в казенных конвертах со сноской на мост Грибоедова они приезжают ко мне… Я ее не «люблю», она слишком высокая, кареокая, большая лицом и глазами, а хочет казаться мне по плечо. И еще, она подгибает колени и голову набок, и живет в Ленинграде, чтоб не мучиться близко около злого меня. Письма на бумаге для денег (она служит в Гознаке, где печатают деньги). Я ни разу ей не дарил ничего, ни духов, ни чулок, не был с нею в кино и в театре, яблок не приносил из буфета в торжественный зал. Два чудовищных года любит меня, а могла бы любить Владислава (это жених, инженер, двадцать восемь лет, на пять сантиметров выше меня). Когда она пишет, мне кажется, я душою похож на ее слова. А любить — нет и нет наотрез. Она слишком высокая, и мне неудобно с нею стоять в антракте. Я не тот человек, я ломаю две жизни, две любви, две семьи из-за восьми сантиметров разницы в росте. Но письма! В целительных письмах я нахожу целебный экстракт, я пользуюсь ею, пользуюсь больше, чем можно. Она, вероятно, умрет, как девушка-донор во время переливания крови больному в письмах из Ленинграда в Козловск. Когда…
Когда я делюсь желаньем с товарищем, а он отдаряет меня исполненьем желанья; когда «воскресенье» похоже на «понедельник» и работают шесть воскресений в неделю подряд; когда все уступают друг другу дорогу и поэтому нет толкотни; когда не остается в городе ни одной желающей стать домашней работницей; когда никто не говорит «никогда»; когда исчезает взгляд на вещи как взгляд покупателей; когда крикнуть «люблю тебя» можно при многих прохожих, не опасаясь усмешек; когда «человеку грустно» звучит, как «человек заболел», и имеется скорая помощь для несчастливых; и когда еще и еще другое, о чем я еще напишу, — это мой взгляд на вещи. С глаз долой, базарные жадные вещи, не на вас мой взгляд. «До сих пор»
Мы обязательно будем старинными. Даже и я, новый, как металлическая деталь в целлофане, буду древним, как кладбищенский римлянин. Жил я в годы грубых машин, первобытного радио, примитивно-сложных моторов, на заре примененья атомных сил. Будущее не похоже на настоящее будущее, как гороскоп на биографию. Прошлое — крошечное, как дверная щель. Мы — урок, отмеченный крестиком школьника: дсп (до сих пор). И это так далеко — в глубине веков! Обнимитесь и поцелуйтесь, и усните — щекой па плече. Так придумала молодая глубокая древность и дсп — до сих пор, до сорок пятого века, не изменила человеческая мысль. Забытое слово
Война во Франции приносит много новых рифм. Особенно на слово «умер». Когда уже и рот от смерти сиз — лежит у провода связист, а буквы все выстукивает зуммер. Как только немцы применили миномет, поэты кинулись записывать в блокноты неполный ассонанс на слово «мертв». Везет на рифмы смерти — их сбрасывают вниз десантами в Бизерте. Безрезультатно я сижу ночами над новой рифмой к слову «жизнь». На оккупированной территории из словарей исчезло это слово, замаранное черным: жизнь. Поделиться с друзьями: