Лигейи нет. ОбыкновенноПроходят дни мои – но вотКо мне прекрасная РовенаНа ложе брачное идет.Ее походки смутный шорохЯ уловляю. КрасотаВ ее небесно-тихих взорах, –Но пламенем горят уста.Я потушил бы этот пламеньКогда бы смел, когда бы мог;Тяжелый бы подвинул каменьНа недоступный мой порог.Ее молитв оплотом новымЯ встал бы, неподкупный страж; –Но в ней, под девственным покровом,Все тот же дух, и песня та ж;Она гибка и вдохновенна,Как первой юности мечты, –Но в ней я вижу — о, Ровена! —Лигейи строгие черты.От мертвенного поцелуяЯ ль удержусь, преступный маг? –И умирать ее зову яВ мой отреченный саркофаг…Я твердо верю — не обманетМеня мой трепет давних дней:Когда умрет она, восстанетЛигейя с ней, Лигейя в ней.15 марта 1912.
«Мое жалкое сердце не тронь…»
Мое жалкое сердце не тронь:Оно истерзано слишком.Берет свой победный огонь!– Мой давно чуть дышит.Для чего мне объятья твои?– Как достойный их я принял.Подойди… Бери!..Вся душа пред тобой открыта.Если это еще не любовь, —Любви нет на светеБудет плакать, будем плакать вновь…– Как дети? — Да!..Осень 1913.
DEDICATA
А. А-ой («…Здравствуй, желанная дочь…»)
…Здравствуй, желанная дочьСлавы, богини — властительницы!В каждом кивке твоем — ночьЖаждет луны победительницы, —Славы любимая дочь!Ночь. И сама ты — звезда,Блеском луну затмевающая…Вот ты зажглась навсегда!Вот ты, на тверди мерцающая.Огромная звезда!Осень 1913.
ДВА ПОРТРЕТА
I. «В руке, опущенной лениво на бок…»
В руке, опущенной лениво на бок,Огромный черепаховый лорнетНебрежно взят. Его владелец зябокИ серым пледом по пояс одет.Фигуры длинной, тонкой и прямой,Стальные очертания не дрогнут,И только рот, с бескровною каймой,Улыбкой истерической изогнут.Как ветр, низам несущий град и стужу,Зажат в горах, зазимовавший гость, –В глазах дрожит – задержанная – злость,– По жалу языка сочась наружу.
II. «Mонашеский наряд, бесцветный и простой…»
В. К. И.-Ш.
Mонашеский наряд, бесцветный и простой,И золото волос неярко и непышно;Шагов неженский ритм – но с женской суетойВ ваш проникает мозг упорно и неслышно;Рук инех оленой несоразмерный жест,Чтоб худенькую прядь на ясном лбу поправить, –И голос, созданный по-женскому лукавить,Но по-мужски молчать, пока не надоест…И серый омут глаз, подернутых росой,В предчувствии зари, мечтательной и нежной,Вдруг разгорается – бесстрашной, и мятежной,И первозданною, и страшною красой.1910–11.
ЮРИЮ ВЕРХОВСКОМУ (Ответное послание)
Благодарю. Твой ласковый приветС Кавказских гор мне прозвучал отрадно,И мысль моя к тебе помчалась жадно,Поэт!Мне вспомнилась прошедшая весна,И нашей — суточной, бессонной и невинной –Прогулки день, — когда твоей стариннойВиолы стала петь струна.И узкая песчаная коса,И первый сон наш на полу беседки.Где к Руси прилегла ее СоседкиСуровая краса.И чахлой зеленью поросшие холмыНа берегу извивной речки малой, —Как вновь ты спал там, «тяжкий и усталый!» —Твой сон хранили мы.Мы отошли, тебя от мух укрыв,И разогнав сонливости остатки…Без сюртука, как были сбеги сладки?К воде, в обрыв!Ты мирно спал, — а я, и тот поэт,— Ах, ставший днесь угрюмцем нелюдимым! —Вели вдвоем о всем невыразимомВполголоса совет.…Потом ты мылся, зачерпнув водыСвоим цилиндром, будто он из меди…Ах, волован забуду ли в обедеСреди другой еды.
«“Аррагонская Хота” твоя…»
«Аррагонская Хота» твояМне милее всей музыки Фета, —В ней родного, большого поэтаВсем дыханием чувствую я!О, поэт, вдохновенный, поверь:Тех созвучий сладчайших довольно,Что звучали тебе своевольно, —Чтобы стало тепло и привольноТем, кому так мучительно — больно,Так томительно грустно теперь!Это с другом не я ль говорил?В этом теннисе бегал не я ли?Как я мог не играть на рояли!— И скамья то была не моя ли,Где я клятвы свои повторил?..Пусть же будет мрачнее и глуше,И на сердце еще тяжелей, –«Мне так просто, так весело с ней»,С «Аррагонскою Хотой» твоей,Воскресающей скорбные души…1912.
БЕЛЬГИИ
Когда Господь перелистаетСтраницы хроники земной, –Взор Жизнедавца заблистает,Упав на письмена одной.Он скажет: «Ты, Моею волей,К недосягаемым верхамВознесена – стрельчатый храм,Возникший на кровавом поле.Во плоть влюбленные – моглиВ свой час расстаться вольно с тленным,Вы, предъявившие ВселеннымПечать Величия Земли».Сентябрь 1914.
A LA BELGIQUE (Traduction du pr ec edant, faite par l’Auteur et Mr. Latchineff).
Quand Seigneur aura feuilleteLes annales de la Belgique,Son oeuil brillera transporte,Devant une page tragique.Dieu dira: «Par ma volonte,Toi, ma cathedrale pointue,Au champ plein de sang apparue,Vers l’infini tu as monte,Car, tant amoureux de la chair,Vous sutes quitter la poussiere,En presentant aux UniversLe sceau de grandeur de la Terre».1914, Octobre.
TILL FROKEN W
Мы поселились когда-то, не зная друг друга, в Стокгольме;Рюмберг был вашим жильем, – Континенталь был моим;Я одиноко бродил по Юргордену или в Шеппсхольме,Или по Вальхалля-вехьн, голодом лютым томим.Вы, закупив кренделей, на четыре их дня разделили,Немногочисленных крон, быстрый провидя конец…Не был запасливым я — и тоскливые дни наступили:В сутки съедал я один — в орэ ценой — леденец».Деньги Руманов прислал. — Получив, я отчалил на Борэ, —Вы ж в это время как раз — съев кренделька — голодать…О, отчего не сулила судьба миг последнее орэ,Вместе с последним стихом, вам дружелюбно отдать?1915—17.
Н. С. ГУМИЛЕВУ
«Как гурии в магометанскомЭдеме в розах и шелку», —Так мы в дружине ополченскойНа прибалтийском берегу.Сапог неделю не сымая,В невыразимой духотеВ фуфайках теплых почиваем(Все что с собою — на себе),На нарах — этом странном ложе —В грязи занозисто-сплошной,Почти что друг на друге лежа,Дыша испариной чужой;Чужою деревянной ложкой,Искапанной с чужих усов,Хлебаем щи из миски общей(Один состольник нездоров);На тех же нарах (— что подошвы),Где наши ноги, там и хлеб,И протолкаться невозможно,Когда хлебает взвод обед…Никак ни времени, ни места,Чтоб раз умыться, не урвать,И насекомым стало тесноВ лесу волосяном гулять……Так жизнь такая превосходитБлаженства мерой все, что могСвоим любимцам уготовитьВ раю пресветлом щедрый Бог!И нет утонченнее пищи,Чем те замусленные «шти»,И помещений благовоннейКазармы — в мире не найти!И тот слепец, кто в это времяВ кафе поит вином девиц:Не видит он, что вместе с темиУжей глотает и мокриц.И жалок тот, кто тело в вашеКупает, нежучи, свое:Чем дух ее благоуханней, —Тем тяжелее смрад ее.А мы, в чудовищном удушье,В грязи сверхмерной, слышим мы,Как павших в славных битвах душиПоют военные псалмы,И видим мы, как, предводимыСамим Всевышним, — нашу ратьСопровождают херувимы,Уча бессмертно умирать…Февраль 1915.