Чтение онлайн

Меч, 1936, №19, 10 мая, стр. 6. Подп.: Г. Н-в. Заметка (без названия) помещена в хроникальном разделе «Новые книги».

Нужно ли говорить, что эмигрантские газеты находятся в сов. России под строжайшим запретом. Книги, издающиеся в зарубежьи, сов. читателя не достигают (естественно - нелегальная литература); советская же критика по цензурным ли причинам или просто из верноподданнического рвения обходит всё, появляющееся в зарубежной печати, полным молчанием. Единственный раз, года два-три тому назад, в сов. печати промелькнула статейка о зарубежной поэзии [406] . В статейке этой приводились образцы произведений зарубежных авторов, свидетельствующие о «моральном распаде» и «разложении» эмиграции. Помнится, цитировались молодые стихи Вл. Смоленского, с упоминанием (исключение - единственное в своем роде!) имени их автора. Даже имя эмигрантского писателя не должно достигнуть ушей читателей «самой свободной» в мире страны. Карл Радек в своей, предназначенной «на вынос», напечатанной по-польски в «Вядомостях Литерацких» статье, от большого ли презрения или от невежества, нашел в эмиграции единственного «поэта» - Александра Вертинского.

Но несмотря на все семь печатей, которыми запечатана советская граница, эта страшная нелегальщина, чумная зараза - эмигрантская литература контрабандным путем начинает просачиваться в литературу советскую и достигать там читательской массы. Развернув роман советского автора Л. Овалова «Утро начинается в Москве», изданный «Молодой гвардией» (!) в 1934г. в Москве, я был поражен, встретив в тексте стихотворение того же, всем нам известного поэта - кость от кости эмиграции, - Вл. Смоленского [407] . Стихотворение приведено без упоминания имени автора (так что всё это сильно смахивает на плагиат), как иллюстрация настроения, переживаемого персонажем романа. Ошибиться было невозможно, тем более что недавно это стихотворение («Какое дело мне, как ты живешь») [408] мы все прочли в антологии зарубежной поэзии «Якорь» [409] . Л. Овалов же привел его полностью без малейшей поправки. Каким образом Смоленский попал в руки советского писателя, остается неизвестным. Но как бы то ни было, факт сам по себе знаменателен. И надо добавить, что стихотворение эмигрантского поэта, попав, так сказать, в ближайшее соседство со стихами поэтов советских, нисколько не проиграло, а наоборот выиграло. В плане сов. поэзии, где искусственность и рассудочность всегда преобладает, оно воспринимается как поэзия свежая, яркая, словом хорошая, настоящая поэзия.

Меч, 1936, №19, 10 мая, стр.6. Подп.: Л. Гий.

Печатаемое в этом номере «Меча» (в сокращении) стихотворение «Север» принадлежит сыну сибирского крестьянина, советскому поэту Н. Заболоцкому, года два тому назад подвергшемуся строжайшему остракизму и только недавно вернувшему себе милость «сильных мира сего».

История Н. Заболоцкого такова.

По недосмотру редакции, года два (как мы уже сказали) тому назад в журнале «Звезда» появились первые произведения Н. Заболоцкого - в том числе и советская идиллия «Торжество земледелия», где описывался колхоз таким веселым стилем:

Из-за облака сирена

нежно ножку кажет вниз,

людоед у джентельмэна

неприличное отгрыз...

Спит животное собака,

дремлет птица воробей... и т.д. [410]

Собственно, авторский секрет Заболоцкого заключался в том, что он перенес на новую почву «пролетарского искусства» старый литературный прием, широко применявшийся теми же русскими кубо-футуристами, глава которых Маяковский ныне официально - устами Сталина - признан классиком и вторым после Пушкина русским поэтом. Прием этот назывался в свое время «эпатированием буржуа». Заболоцкий попытался «эпатировать» пролетария. Но то, что в старом мире принималось только пожиманием плечами, то в условиях «социалистической действительности» оказалось государственным преступлением. «Идеология» поэта, его «творческая установка» были признаны враждебными пролетариату и контрреволюционными. Редакция получила нагоняй, на автора посыпались зловещие обвинения критики. Заболоцкий, естественно, умолк; больше того - он был уничтожен, предан анафеме, газеты и журналы для него закрылись.

Но было уже поздно. Вредное влияние его поэзии распространилось на молодых поэтов. Пример оказался заразительным. «Заболотчина», «декадентское эстетство» приняло у последователей злополучного поэта, по словам критики, характер «грубого зубоскальства по совершенно неподходящим поводам». Кампания против Заболоцкого и им соблазненных продолжалась до конца прошлого года. В этом году, вследствие каких-то закулисных, нам не известных причин, она прекратилась, а запретное имя Заболоцкого начало появляться в печати - пока только в списках участников ленинградских литературных дискуссий. И, наконец, в «Известиях» появилось новое, уже написанное в «правоверном» стиле стихотворение, выдержки из которого мы и печатаем ниже.

Нужно сказать, что влияние Заболоцкого на молодых поэтов было не случайным. Во всех его прежних «полушутовствах», равно как и в новом стихотворении, чувствуется своеобразный и сильный талант, пути дальнейшего развития которого в уродливых условиях советской действительности трудно предвидеть. Действительность эта вообще не благоприятствует развитию таких своеобразных и ярких дарований.

Меч, 1936, №20, 17 мая, стр.5. Подп.: Г.Н.

По дороге к друзьям на именины от знакомых, где он только что шутил и смеялся, юноша на станции метро ожидал поезда. Сторонясь от толпы, как это и естественно для человека, которому спешить особенно некуда, прохаживался по самому краю площадки, в мягкой шляпе, расстегнутом пальто (парижский ноябрь!). Край, именно самый край площадки должен был влечь его как альпиниста - возможно, он представлял себя на горной тропинке, вспоминая, бессознательно,

Томительную жажду восхождений...

не метафорическую жажду, а самую реальную (как он сам пояснил в примечании к этой строке), такую - «когда пить хочу» [411] .

Было половина восьмого. Наконец показался поезд. Вокруг засуетились, и вот - м.б. кто-нибудь в спешке нечаянно толкнул, м.б. вздувшаяся движением воздуха от подходящего поезда пола пальто задела за вагон... но совершилось то, о чем он сам столько раз пророчествовал в стихах: падение - с горной кручи, с аэроплана... прозаичнее и проще: под колеса поезда метро.

Его тотчас перевезли в госпиталь, где ему сделали переливание крови. Но было уже поздно. Не приходя в сознание, он скончался.

Так погиб, нелепо, напрасно, один из самых одаренных молодых поэтов эмиграции, Николай Гронский. Было ему всего 24 года. Он не успел даже выступить в печати. При жизни им было напечатано всего три стихотворения отдельным листком в Ковно (!). Приготовленный им сборник стихов и поэм вышел только теперь, через год с лишним после смерти.

Эмигрировав вместе с родителями во Францию, Гронский окончил факультет литературы Парижского университета и поступил потом в Брюссельский университет. Летом 1932 года он перешел на 4-й курс и готовил под руководством проф. Легра тезу о Державине - работа, которой ему не суждено было кончить [412] .

В Париже Гронский был близок к эмигрантским литературным кругам, но сам медлил выступить, как бы ожидал, осматривался, не находя опоры в монпарнасской обстановке. Здесь талант его явно не находил признания. Еще и теперь «парижане» не могут привыкнуть к посмертной славе Гронского. Слава эта - скажем пока скромнее: признание, известность, - пришла из зарубежной «провинции». На Гронского обратил внимание в своих статьях А.Л. Бем, Гронскому посвятил свои исследования Ю. Иваск [413] . В Париже о Гронском «замолвила слово» одна М.И. Цветаева. Ее доклад о нем и посвященные ему стихи (в «Соврем. Записках») не прошли даром и для Парижа. После же выхода посмертного сборника «Стихи и поэмы» (Изд. «Парабола» 1936) появились статьи Г. Адамовича [414] и В. Ходасевича [415] . Оба критика не могли не признать, что хотя этот орленок еще и не успел опериться, но в нем уже можно было узнать орла по его когтям, по его острому взгляду.

Показательно, что Гронский нашел ценителей и среди иностранцев, в общем довольно равнодушных к судьбе русской эмиграции. Лучшая его поэма «Белладонна» (альпийская поэма) вскоре же после ее появления в печати (она была напечатана через месяц после смерти поэта) была переведена польским поэтом, как и Гронский, страстным альпинистом, К.А. Яворским. Перевод в этом году вышел отдельным изданием с предисловием (написанным специально для этого случая) Ю. Иваска и послесловием автора.

Так случилось, что первые биографические сведения о русском поэте и чуть ли не первая попытка дать его литературную характеристику появились на польском языке.