Сочинения, Поплавский Борис Юлианович

Сочинения

Поплавский Борис Юлианович

Шрифт:

1925

Дождь

Владимиру Свешников

Вздувался тент, как полосатый парус. Из церкви выходил сонливый люд, Невесть почто входил вдруг ветер в ярость И затихал. Он самодур и плут. Вокруг же нас, как в неземном саду, Раскачивались лавры в круглых кадках, И громко, но необъяснимо сладко Пел граммофон, как бы Орфей в аду. «Мой бедный друг, живи на четверть жизни. Достаточно и четверти надежд. За преступленье четверть укоризны И четверть страха пред закрытьем вежд. Я так хочу, я произвольно счастлив, Я произвольно черный свет во мгле, Отказываюсь от всякого участья Отказываюсь жить на сей земле». Уже был вечер в глубине трактира, Где чахли мы, подобные цветам. Лучи всходили на вершину мира И улыбаясь умирали там. По временам, казалось, дождь проходит. Не помню, кто из нас безмолвно встал И долго слушал, как звонок у входа В кинематограф первый стрекотал.

1925–1929

Сентиментальная демонология

Михаилу Ларионову

Снижался день, он бесконечно чах, И перст дождя вертел прозрачный глобус. Бог звал меня, но я не отвечал. Стеснялись мы и проклинали робость. Раскланялись. Расстались. А раз так, Я в клуб иду: чертей ищи где карты. Нашел, знакомлюсь чопорно, простак, А он в ответ: Я знаю Вас от парты. Вы помните, когда в холодный день Ходили вы за городом на лыжах, Рассказывал какую дребедень Я, гувернер курчавый из Парижа. Когда ж в трамвай садились вы во сне, Прижав к груди тетрадь без промокашки, Кондуктор, я не требовал билет, Злорадствуя под синею фуражкой. Когда же в парке, с девою один, Молчали вы и медленно краснели, Садился рядом щуплый господин В застегнутой чиновничьей шинели. Иль в мертвый час, когда ни пьян, ни трезв, Сквозь холод утра едет полуночник, К вам с грохотом летел наперерез С невозмутимым седоком извозчик. Иль в бесконечной улице, где стук Шагов барахтался на вилке лунной, Я шел навстречу тихо, как в лесу, И рядом шел и шел кругом бесшумно. И в миг, когда катящийся вагон Вдруг ускорял перед лицом движенье, С любимой рядом сквозь стекло окон Лицо без всякого глядело выраженья. Лицом к лицу и вновь к лицу лицом, До самой смерти и до смерти самой. Подлец встречается повсюду с подлецом В халат одетым или даже дамой. Пока на грудь, и холодно и душно, Не ляжет смерть, как женщина В пальто, И не раздавит розовым авто Шофер-архангел гада равнодушно.

Ангелы Ада

Алексею Арапову

Мне все равно, я вам скажу: я счастлив. Вздыхает ветер надо мной; подлец. И солнце безо всякого участья Обильно поливает светом лес. Киты играют с кораблями в прятки. А в глубине таится змей морской. Трамваи на гору взлетают без оглядки И дверь стучит, как мертвецы доской. А дни идут как бубны арестантов, Туда где кладбище трефовое лежит. Сидят цари как толстые педанты Валеты держат палки и ножи. А дамы: как красивы эти дамы, Одна с платком, соседняя с цветком, А третья с яблоком протянутым Адаму, Застрявшим в глотке — нашим кадыком Они шурша приходят в дом колоды, Они кивают с веера в руке. Они приносят роковые моды Обман и яд в оранжевом чулке. Шумят билетов шелковые юбки — И золото звенит как поцелуй. Во мгле горят сигары, очи, трубки. Вдруг выстрел! как танцмейстер на балу. Стул опрокинут. Черви уползают, Преступник схвачен в ореоле пик, А банкомет под лампой продолжает Сдавать на мир зеленый цвет и пыль.

1926

Борьба со сном

Ан по небу летает корова И собачки на крылышках легких. Мы явились в половине второго И вздохнули всей емкостью легких. Ой, как велосипедисты, быстро Под окном пробегают дни — Лишь мы оба, что знаки регистра Бдим случайности во вне одни. Понижаясь и повышаясь Пальцы нот шевелятся достать нас: о крючья! Ты скрипичная выше, рогатка кривая, Ниже я круглый басовый ключ. Ноты разны, как ноты разны государств, Но судьба утомилась сидеть за роялью. Вот тетрадка захлопнулась: бац! без вреда. В темноте мы заснули в ночи борсальной. Электрической лампы полуночное солнце Лишь скользит вдоль страницы, белесой как снег. Вижу сон: мы пюпитр покинули, сон! Мы оделись как люди. Вот мы вышли. Нас нет. Только пара шагов меж скрипичным и басовым, Но линейка бежит в ресторан, Ан стена. Что ж, как дачны соседи, поболтаем через изгородь, ба! Недоступны и близки на ощупь как истина.

Подражание Жуковскому

Обнаженная дева приходит и тонет, Невозможное древо вздыхает в хитоне. Он сошел в голубую долину стакана Огнедышащий поезд, под ледник и канул. Синий мир водяной неопасно ползет, Тихий вол ледяной удила не грызет. Безвозмездно летает опаснейший сон. Восхищен, фиолетов и сладостен он. Подходи, приходи, неестественный враг Безвозвратный и сонный товарищ мой рак. Раздавайся далекий, но явственный шум, Под который нежнейший медведь я пляшу. Отступает поспешно большая стена И подобно змее уползает она. Но сей мир все ж, как палец в огромном кольце Иль как круглая шляпа на подлеце. Иль как дева что медленно входит и тонет, Там где дерево горько вздыхает в хитоне.

Весна в аду

Георгу фон Гуку

Это было в тот вечер, в тот вечер. Дома закипали как чайники. Из окон рвалось клокотанье любви. И «любовь не картошка» И «твои обнаженные плечи» Кружились в паническом вальсе, Летали и пели как львы. Но вот грохнул подъезд и залаял звонок. Весна подымалась по лестнице молча. И каждый вдруг вспомнил что он одинок. Кричал, одинок! задыхаясь от желчи. И в пении ночи и в реве утра, В глухом клокотании вечера в парке, Вставали умершие годы с одра И одр несли как почтовые марки. Качалась, как море асфальта, река. Взлетали и падали лодки моторов, Акулы трамваев завидев врага Пускали фонтаны в ноздрю коридоров. И было не страшно поднявшись на гребень Нестись без оглядки на волнах толпы И чувствовать гибель в малиновом небе И сладкую слабость и слабости пыл. В тот вечер, в тот вечер описанный в книгах Нам было не страшно галдеть на ветру. Строенья склонялись и полные краков Валились, как свежеподкошенный труп И полные счастья, хотя без науки. Бил крыльями воздух в молочном окне Туда, где простерши бессмертные руки Кружилась весна как танцор на огне.

Дон-Кихот

Сергею Шаршуну

Надо мечтать! Восхищаться надо! Надо сдаваться! Не надо жить! Потому что блестит на луне колоннада, Поют африканцы и пропеллер жужжит. Подлетает к подъезду одер Дон-Кихота И надушенный Санчо на красном осле. И в ночи возникает, как стих, как икота: Беспредметные скачки, парад и балет Аплодируют руки оборванных мельниц И торговки кричат голосами Мадонн, И над крышами банков гарцует бездельник, Пляшет вежливый Фауст, святой Купидон. И опять на сутулом горбу лошадином В лунной опере ночи он плачет, он спит. А ко спящему тянутся руки Ундины, Льются сине-сиреневых пальцев снопы. На воздушных качелях, на реях, на нитках Поднимается всадник, толстяк и лошак, И бесстыдные сыплются с неба открытки (А поэты кривятся во сне натощак). Но чернильным ножом, косарем лиловатым, Острый облак луне отрубает персты. И сорвавшись, как клочья отравленной ваты Скоморохи валятся через ложный пустырь. И с размаху о лед ударяют копыта. Останавливаются клячи дрожа. Спит сиреневый полюс, волшебник открытый, Лед бессмертный, блестящий как белый пиджак. В отвратительной неге прозрачные скалы Фиолетово тают под ложным лучом, А во льду спят замерзшие девы акулы, Шелковисто сияя покатым плечом. И остряк путешественник, в позе не гибкой, С неподвижным секстантом в руке голубой, Сузив мертвый зрачок, смотрит в небо с улыбкой Будто Северный Крест он увидел впервой. И на белом снегу, как на мягком диване, Лег герой приключений, расселся денщик, И казалось ему, что он в мраморной ванне А кругом орхидеи и Африки шик. А над спящим все небо гудело и выло, Загорались огни, полз прожектора сноп, Там летел дирижабль, чье блестящее рыло Равнодушно вертел чисто выбритый сноб. И смотрели прекрасные дамы сквозь окна Как бежит по равнине овальная тень, Хохотали моторы, грохотали монокли, И вставал над пустыней промышленный день.

1926

«Отрицательный полюс молчит и сияет…»

Григорию Решоткину

Отрицательный полюс молчит и сияет. Он ни с кем не тягается, он океан. Спит мертвец в восхитительном синем покое, Возвращенный судьбой в абсолютную ночь. С головой опрокинутой к черному небу, С неподвижным оскалом размытых зубов. Он уже не мечтает о странах где не был, В неподвижном стекле абсолютно паря. На такой глубине умирает теченье И слова заглухают от нее вдалеке. На такой глубине мы кончаем ученье, Боевую повинность и матросскую жизнь. Запевает машина в электрической башне И огромным снопом вылетает огонь И с огромными ртами, оглохшие люди Наклоняются к счастью совместно с судном. И прожектор ложится на плоскую воду И еще полминуты горит под водой. Металлический дом, точно колокол духов, Опускается тихо звонит в синеве. И айсберг проплывает над местом крушенья Как Венера Милосская в белом трико.

Астральный мир

Ольге Коган

Очищается счастье от всякой надежды, Черепичными крыльями машет наш дом И по-птичьему ходит. Удивляйтесь, невежды, Приходите к нам в гости, когда мы уйдем. На высоком балконе, над прошлым и будущим Мы сидим без жилетов и молча жуем. Возникает меж звезд пассажирское чудище, Подлетает. И мы улетаем вдвоем. Воздух свистнул. Молчит безвоздушный прогон Вот земля провалилась в чернильную лузу, Застегните, механик, воздушную блузу. Вот Венера, и мы покидаем вагон. Бестолков этот мир четырех величин. Мы идем, мы ползем, мы взлетаем, мы дремлем; Мы встречаем скучающих дам и мужчин, Мы живем и хотим возвратиться на землю. Но таинственный мир, как вода из-под крана, Нас толкает, и ан, исчезает сквозь пальцы. Я бросаюсь к Тебе, но шикарное зальце Освещается, и я перед белым экраном, Перед синей водою, где круглые рыбы, Перед воздухом: вертится воздух, как шар. И над нами как черные айсбергов глыбы Ходят духи. Там будет и Ваша душа. Опускаются с неба большие леса. И со свистом растут исполинские травы. Водопадом ужасным катится роса И кузнечик грохочет, как поезд. Вы правы. Нам пора. Мы вздыхаем, страшимся и машем. Мы кружимся как стрелка, как белка в часах. Мы идем в ресторан, где стоит на часах Злой лакей, недовольный одеждою нашей. И как светлую и прекрасную розу Мы закуриваем папиросу.

Paysage d'Enfer

Георгию Шторму

Вода клубилась и вздыхала глухо, Вода летала надо мной во мгле, Душа молчала на границе звука. Как снег упасть решившийся к земле. А в синем море, где ныряют птицы, Где я плыву утопленник, готов, Купался долго вечер краснолицый Средь водорослей городских садов. Переливались раковины крыши, Сгибался поезд, как морской червяк. А выше, то есть дальше, ближе, ниже, Как рыба рыскал дирижабль чудак. Светились чуть медузы облаков, Оспариваемые торопливой смертью, Я важно шел походкой моряков К другому борту корабля над твердью. И было все на малой глубине, Куда еще доходит яркий свет. Вот тонем мы, вот мы стоим на дне. Нам медный граммофон поет привет. На глубине летающего моря Утопленники встретились друзья. И медленно струясь по плоскогорью Уж новых мертвецов несет заря. Вода вздыхает и клубится тихо, Как жизнь, что Бога кроткая мечта. И ветра шар несется полем лихо, Чтоб в лузу пасть, как письма на почтамт.

1926

Звёздный ад

Чу! подражая соловью поет Безумная звезда над садом сонным. Из дирижабля ангелы на лед Сойдя молчат с улыбкой благосклонной. В тропическую ночь, над кораблем, Она огнем зеленым загорелась. И побледнел стоящий за рулем, А пассажирка в небо засмотрелась. Блуждая в звуках над горой зажглась, Где спал стеклянный мальчик в платье снежном, Заплакал он не раскрывая глаз, И на заре растаял дымом нежным. Казалось ей; она цветет в аду. Она кружится на ночном балу. Бумажною звездою на полу, Она лежит среди разбитых душ. И вдруг проснулась; холод плыл в кустах, Она сияла на руке Христа.

1 2 3 4 5 6 7 8 9-33

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Сочинения

Поплавский Борис Юлианович

Шрифт: