И грянул гром,и выпал снег —грусть вперемешку с шумом капель.Как будто кто рассыпал смех,потом подумали заплакал.А позже снег, набравшись сил,качался мутными стеблями.Но ветер, воя,их косил,звеня воздушными серпами.Потом, себе устроив роздых,над клумбой – словно он продрог —волчком крутился в хлопьях звездныхи зарывался под сугроб.Потом порхал. И так был сочен.И так загадочен на вид,что целый миг казалось —ночьюон снова в небо улетит…Хотелось – но никто не вышел —из снега горки заливать.Все знали:завтра день опять.И грязи будетвыше крыши.1985
Новый год
Душу, жившую бесслезно,омываю раз в годуголым трепетом березы,как из лужи на снегу,средь цветного обезличья,надоевших роков вой —русской песенной привычкой,полосатою судьбой.В сердце чувственная руганьпамяти гнездо свила,но порой, как голос друга,забываются слова.И в предчувствия, как с горки,мчишься, отморозив нос.И любовь в дубленом горлезастревает, словно кость.И опять приходит плата —гаркнуть прошлому: люблю!И так хочется заплакать,и опять, стыдясь, терплю.И, свернувшись матерщинойв накопившемся соку,черно-белая судьбинапримерзает к сапогу…1986
Аминь
В свете жизнью разыгранных драм,что бы там атеисты не прочили,влюбленный —в женщину вхожу,как в храм,сотворенный великими зодчими.И ее просветленным глазамисповедуюсь напропалую,к ним припав,как к живым образам, —Богоматери руки целую.Каждый любящий – это родня, —по скорбящему лику почуяли, забывшись и взор свой подняв:«Мама, мама, где сын твой?!» —кричу я.«Может, умер он, может, в беде —нищий духом, но в этой обителивоскрешаю в себе и в тебея любовь нашу, мною убитую.С ней повязан я отчей силой».В то и верую, осиянный,что целую свою Россиюв губы черные Несмеяны.Не бывают чужими объятия!Под роднымвенценосным кровомдорисовываю уста невнятныея своей, пусть испорченной, кровью.И служить тому чувству вещемувечный крест нас благословил.В церкви молюсь я женщине,живущей в вечной любви.1986
* * *
И в память клонится чело.Десятый век вьюжит…Россия,какой неведомою силойтебя вдоль мира размело?!Валяют ваньку отовсюду.И с дыркою, взамен креста,мужик шатается приблудныйи не желающий родства.Он как дыхнет…И в звездной стаезапляшет солнце,словно черт.«Окстись!» – вскричу.Душа оттает.Но с крыш, как назло, потечет.1987
Сухарева башня
Не в силах распрощаться с днем вчерашними втискиваясь в завтра самое,я чувствую себя угнавшим самолет,увидев землю с Сухаревой башни.Домой лечу. И мается душа.В иллюминатор выглянув с тревогой,все то же вижу там: два алкашаи б… бредут тоскливо по дороге.И тонут с откровением и больюво взглядах их и жизнь моя, и грусть,и самолет, – как крест на снежном поле.А все пути ведут в Святую Русь…А я лечу, как будто на премьеручужой судьбы. Озлоблен, как дублер,с упрямством постигая – не Рублевв ту «троицу» выписывал мне веру.А мы летим. И монотонно-страннопроходит жизнь, не ведая беды.И под пятою остаются страны,и люди – вне борьбы и вне судьбы…А мы летим, хотя немного страшно.А впереди, перстом вонзив в зенитнательный крест свой, Сухарева башня —боярыней Морозовой летит.1988
* * *
Ты пробовал стихи на запах?Они, как вздох, дождем разреженный,в случайной улице,внезапнопахнут любимой женщиной.Поэзия ложится в строчку,как тексты песен лебединых.Я вычитал ее под точкойв глазах любимых.Стихи на всё бросают тени.Им тесен глаз,как небу – ванна.Возьми себе на черный день их,как поцелуи —до востребованья.Когда душа пуста настолько,что места даже для любви нет,ударит в ноздри запах стойкий.А выдохнешь —и строчка сгинет.1986
Анна-море
Захлестывая чайковую клинопись,море встало на дыбыи опрокинулось,зацепило небо по соседству,помотало —дальше снова врозь, —екнуло в груди,оборвалосьи тоской обрушилось на сердце.…То виной несмытой закипало,то тобой по венам отливало,то, ладонью придушив глаза,ревновало к пролитым слезам,годы вымываяпоминутно,смешивало вечер – ночь – и утро,укатило сердце за пределы…И осело.А потом,покачиваясьв мареве,всё мерещилось ночами:то ли это пена на море,то ль разбившиеся чайки.1986
Рождение звезды
Выливали себя как придется,пенной ревностью голубой.Вдруг из долгой звезды над колодцемродилась любовь.Значит, где-то сердце родилось,запророчило поздней кукушкой.Пальцы влажные притаилисьна своей половине подушки.Как под долгой судьбой домотканойвдруг,прозрев,о звезду уколотьсяи, уткнувшись в небо ногами,утонуть, как звезда в колодце.1986
* * *
Шарф на пса намотаю…– Свинство,брат мой меньший, – скажу при этом, —всё же в век дисплеев и джинсовнеэтично ходить раздетым.И, смеясь, побегу по траве.На луну я кепчонку заброшуи забуду, как был озабочен,что прохладно ее голове.Через звезды, как бог, пройду я…Знайте наших, капризные цацы!И созвездья, как свечки, задую,и к тебе прибегу целоваться.Ну а ты, на меня уставясь,засмеешься и чмокнешь в нос,скажешь: – Снова напился, красавец,и щетиной, как пес, зарос…1986
* * *
Обласкав бездомную собаку,в сантиментах,словно год назад,ухожукак чувственный слабак я —чтоб не видеть слез в ее глазах.Вспомнил:«Все уже непоправимо…»Что за бред —так брякнуть, не моргнув?!Я учусь терять своих любимыхи все научиться не могу.Что за гробовое слово – вечность?!Не понять,коль был хоть раз любим,коли вновьволнует чувства вечери так тянетк женщинам чужим.1987
Вдохновение
Не осталось ни на зуб корыстисинякикак Божий след нести;познаваний яблочных огрызкив Ньютоновой сморщились горсти.По весне,приклеив к голой плешипрошлогодний пух,весь на мази,свежим людям тополь сумасшедшийпудрит неокрепшие мозги.Наполняет рот пустое слово.И рефрен забора – по уму.И поет поэт, как дятел новый,отыскав на скатерти весну.И в трубу подзорную бутылкисмотрит день с обратной сторонывнутрь меня,как дети внутрь посылки,и мои просматривает сны.Что ж, смотри,я в доску трезвых стою,но за нечто большее стою.Яблоки,надкушенные мною,мыслящим любовью —раздаю.Милые, не брезгуйте.Не в мерунежно-глуповат ваш ранний лик,что завис во власти энтээрыкак духовный —но сверхпроводник.1987