Чтение онлайн

Саласар громко и искренне расхохотался:

– Обожаю вас, Анна!

– Успели выпить? – укоризненно шепнул его мэр.

Сильвио потупился и умолк.

– Видимо, это «нет», сеньора? – переспросил на всякий случай Макгиннел. – Отец очень просит.

Анна подкрепила сказанное самым оскорбительным в Испании жестом. Юноша, выросший в Штатах, его не понял, но помог комиссар, выступивший в качестве переводчика:

– Это очень твердое «нет», Энтони. Саласар, помогите парню поднять коляску с отцом наверх, пожалуйста.

И Саласар вновь послушался комиссара – видимо, чувствовал стыд и неловкость за вчерашнее поведение.

Наконец, все собрались.

Коляску с Раймоном Руисом расположили максимально далеко от Анны. Но слепая словно чувствовала, где она стоит – и демонстративно отвернулась в противоположную сторону, не позволяя даже своим слепым, ничего не видящим глазам хоть на мгновение коснуться того, что было ей настолько неприятно.

Комиссар протянул мэру кружку с кофе, тот ее принял и с удовольствием отхлебнул. Линарес сделал приглашающий жест всем остальным. Чашки, кружки и стаканы с кофе стремительно разобрали.

– Всем доброе утро, господа и дама! – произнес комиссар, вручая стакан с кофе донье Анне. – Надеюсь, вам удалось хоть чуть-чуть отдохнуть. Хочу вас поздравить, мы приближаемся к развязке. Сегодня к ужину, я уверен, мы вернемся в Санта-Монику.

Заинтригованные присутствовавшие переглянулись. Энтони улыбнулся и похлопал по плечу отца. Хавьер Игнасио перекрестился, глядя в потолок. Саласар чему-то усмехнулся про себя.

Довольный произведенным эффектом Линарес продолжил:

– Перед тем, как я посвящу вас во все детали…

– Постойте… – из угла гостиной, где находились Руис и Макгиннел, вдруг раздался слабый, но требовательный голос.

Донья Анна, услышав его, вздрогнула, пролив себе на подол кофе.

– Да, синьор Руис? – вежливо остановился комиссар. – Что вы хотите?

Сухой, едва слышный голос старика произнес:

– Анна, к сожалению, не пожелала побеседовать со мной отдельно. Наверное, так было бы лучше… Но я согласен поговорить и так. Для меня это важнее, чем все другое. Анна?

Все ожидали, что острая на язык старуха выпалит по бывшему мужу изо всех своих стволов. Но этого не произошло. Она просто повернула в его сторону голову и, открыв рот, слушала.

Раймон Руис продолжил:

– Анна, я вижу тебя, не успев уйти на тот свет, и это самое большое сокровище, которого я только мог себе пожелать. Конечно, я помню тебя другой – молодой, красивой, полной жизни. Помню, что больше всего ты любила солнце и его свет. И я никогда не перестану просить прошения за то, что позволил отобрать его у тебя.

Губы Анны Моредо задрожали и искривились. Через волнение, спазмами раздирающее ее грудь, она произнесла:

– На что мне свет. Не переживай за меня. В моей темноте нет чудовищ. Я к ней привыкла, она мой дом. Темнота укутывает меня, греет и защищает – как мать ребенка. А солнечный свет… Я помню его. И мне этого достаточно. Звуков я боюсь гораздо больше. Твой голос, например… Он меня…

Из слепых глаз потекли слезы.

– Ты узнаешь его? – спросил старик.

– Конечно. Как я могу его забыть.

– Прости меня… Прости, если можешь, Анна.

– Энтони? – позвала слепая.

– Да, синьора?

– Ты говорил, что твой отец никогда не рассказывал тебе о том, что между нами произошло?

– Так и есть.

– Это надо исправить. Тем более, мне и самой в этой истории известно далеко не все.

– Анна… – попробовал возразить Руис.

– Нет! Пусть знают все. Заодно перестану отшучиваться от вопроса «как так получилось, что вы ослепли донья Анна?». Обычно говорю, что глаза мне выкололи любопытными носами… Надоело. Рассказывай. Рассказывай, раз уж соизволил, наконец, объявиться, муженек!

Первым делом, вернувшись с войны, Антонио Моредо отправился к дому своей невесты. Она безумно ему обрадовалась, чего нельзя было сказать о ее родителях.

– Антонио, мы рады, что ты жив, – сказал ему отец девушки, неловко пряча глаза, – но пойми и ты нас. Тебе давно подыскана замена, и, честно говоря, он превосходит тебя во многом. В количестве ног, как минимум.

Действительно. Что мог дать их дочери и будущим внукам калека? Нищий солдат, из имущества у которого был с собой лишь набитый окопным бельем солдатский чемодан, да заколоченный родительский дом, стоящий на самом отшибе, возле дороги, ведущей в город. (Или из города, по этому поводу постоянно возникали споры).

Моредо попросил родителей девушки не торопиться и подождать хотя бы месяц.

Впрочем, столько времени ему не понадобилось. Уже через три недели по городу пролетела новость, что вернувшийся с войны одноногий Антонио приобрел в свою собственность пекарню семьи Веласкез. По слухам, он съездил к кому-то в Мадрид (наверное, к родственникам?) и, вернувшись, не торгуясь, выложил за нее кругленькую сумму наличными, нынешними и республиканскими песо.

Если бы не нога, возможно, Моредо никогда бы не притронулся к тем деньгам. Но тогда бы он никогда не увидел свою любовь.

Не прикоснувшись к драгоценностям, Антонио взял только деньги. Их как раз хватило на то, чтобы пекарь Веласкез согласился продать ему свое фамильное дело вместе со всеми клиентами. А большего для начала новой, счастливой жизни, в которой не будет места послевоенным трудностям и кошмарам, ему не было нужно.

Родители невесты согласились, а сама она вообще была на седьмом небе от счастья (а вскоре и на первом месяце беременности).

За три последующих года она родила Антонио двух прекраснейших ребятишек. Старшего сына они назвали Андреас, в честь хирурга отхватившего Антонио ногу. А дочку, по всем признакам собиравшуюся отнять у матери титул самой красивой девушки Санта-Моники, Анной.

Оставшуюся часть сокровищ Антонио спрятал в горах, неподалеку от дома. Он хотел было вовсе бросить их в воду горной речки, притока могучей Гвадалквивир, но не осмелился. Все-таки у них все еще возможно был хозяин. Ведь, что точно стало с Раулем Пако, Антонио так и не знал.

Забрав из тайника, который они соорудили вместе, клад, Антонио оставил в нем записку. В которой сообщал, что отправляется в Санта-Монику, и если что, оставит там сведения, где его искать дальше.

Положа руку на сердце, последнее чего бы хотелось Антонио в этой жизни, это еще раз повидаться с Раулем. И дело, конечно, было не в том, что с ним пришлось бы делиться сокровищами. Легкость, с которой Пако шел на самые страшные вещи, на которые только способен человек, внушала Моредо настоящий ужас.