Чтение онлайн

Антонио внимательно следил за судьбой Голубой Дивизии и всеми, касающимися ее, новостями с фронта, надеясь, что где-нибудь проскользнет хоть слово о судьбе его сослуживца. Но тщетно. В марте 1944-го года дивизию окончательно расформировали и «голубые рубашки» стали возвращаться домой. Из 45-ти тысяч воевавших на Восточном фронте испанцев без вести пропало несколько сотен. По всей вероятности Рауль Пако был среди них. А может быть, Антонио пропустил его в списках погибших, которых тоже было не мало – около пяти тысяч.

Постепенно переживания о судьбе бывшего друга улеглись, и Антонио перестал о нем думать. Лишь изредка, в ночных кошмарах возвращался он в ту страшную гостиную, в которой друг на друге лежали тела расстрелянных его товарищем женщин. В эти ночи он просыпался в холодном, текущем липкими струями по спине и лицу поту, с одним и тем же криком:

«Открой дверь, Пако! Сейчас же открой эту чертову дверь!».

Во всем остальном Моредо вместе с супругой и двумя очаровательными детишками ничего не оставалось, как зажить счастливо и спокойно. С верой в прекрасное, ожидающее всех хороших людей, будущее.

Так и продолжалось долгие годы. Любые несчастья обходили их дом стороной, до того момента, как жена Антонио покинула этот мир. Тяжелая болезнь, внезапно и стремительно забрала ее, жестоко и грубо напомнив, как скоротечно, хрупко и непостоянно любое счастье.

А поздним августом 1959-го года Анна Моредо лично схватилась с дьяволом.

Он явился ниоткуда, со злыми прищуренными глазами и въевшейся в серое, утомленное дорогой лицо звериной усмешкой. Коротко стриженые, поседевшие волосы, наверное, добавляли ему немного лишнего возраста, если, конечно, предположить, что у дьявола есть возраст вообще.

Его звали Рауль Пако. Когда-то он служил вместе с ее отцом – сначала в одной полицейской, а потом в одной военной части. По превратностям судьбы война закончилась для него гораздо позже – только сейчас он вернулся из плена, в который попал на Восточном фронте.

Отец Раулю поначалу обрадовался. Даже очень. Анна это видела (она тогда еще видела) по его глазам, которые никогда не лгали. Будь у этой юной девушки хоть какой-то жизненный опыт, кроме радости, она, возможно, разглядела бы в них и сильный страх, густо смешанный с чувством вины.

– Никто и подумать не мог, что ты жив, Рауль! – воскликнул отец за накрытым столом, поднимая первый бокал вина. – Ты представить не можешь, как я рад!

– Мне и самому кажется, что это неправда, – отвечал гость сквозь свою жесткую усмешку (не позволяя ей, при этом, появится в глазах).

Гость много пил и ел, но не пьянел, и насытиться тоже никак не мог. Отец же напротив, расчувствовавшись, захмелел быстро и сильно. Он без перебоя обнимал старого друга и твердил одно и то же:

– Как же я рад, что ты жив!

Но тот по-прежнему лишь криво усмехался и почти ничего не отвечал на слова отца.

– Возможно, я умер уже не раз, – сказал он только однажды.

После этого, еще раз выпив, он стал, наконец, рассказывать об ужасах плена. С такими подробностями, что отец быстро удалил Анну из-за стола. Но перебивать товарища при этом он не стал – слишком многое тот пережил, чтобы кто-то имел право, даже вежливо, пробовать заткнуть ему рот.

Принимая тарелку с очередной добавкой, гость сказал:

– У нас есть незаконченное дело, Антонио. Надеюсь, ты помнишь.

– Конечно! – с жаром, но опасливым шепотом, чтобы не услышала возившаяся на кухне Анна, ответил Моредо. – Конечно, Рауль, я помню. Но Анна… Не при ней… Это не здесь.

Других свидетелей у этого разговора не было, сын Андреас был занят в это время пекарне.

– Разумеется, – согласился Пако, в очередной раз усмехнувшись. – Пускай ее папочка останется для нее ангелом. Ничем не запятнавшим белоснежный пух своих чертовых крыльев.

Анне было страшно интересно, о чем говорит отец со своим бывшим сослуживцем, но подслушивать она постеснялась. Они к тому же вдруг решили куда-то прогуляться – оставив ее убирать остатки застолья.

Через полчаса ходьбы (Антонио, не смотря на протез и опьянение, шагал довольно споро) бывшие солдаты и полицейские пришли к разрушенной мельнице, на пригорке недалеко от города.

Антонио полез в развалины, а Пако, не предлагая помощи, стоял и курил, смотря на старого товарища своими зло прищуренными, волчьими глазами.

Наконец, Антонио, справившись с тяжелыми камнями, выудил из развалин ящик из-под патронов.

Моредо поставил его на траву возле остатков мельничной стены и отступил на шаг назад.

– Вот, Рауль. Забирай.

Носком сапога Пако легонько пнул по ящику.

– Там все? – задал он вопрос.

– Я бы не тронул ни единого сольдо, – оправдываясь, сказал Антонио, – но после войны было слишком трудно. Двое детей… Я потратил немного на то, чтобы встать на ноги. Но все остальное – тут. В целости и сохранности. И ты можешь все это забрать себе! Я не хочу больше прикасаться ни к этим деньгами, ни к этим вещам.

– Ты удивишься, – неожиданно ответил Рауль, – но мне они тоже не нужны. Я не верну назад потерянные годы. Помнишь Америку, в которую я все хотел отчалить? Сначала мне не давала сбежать из тюрьмы чертова простреленная нога. Как вспомню, так хочется снова выпустить пару пуль по той маленькой мадридской суке…

Не сразу, но Антонио понял, что так Рауль говорит о девочке из квартиры. Моредо сжал зубы до бегающих желваков и молча уставился на траву под ногами.

– И по остальным этим тварям тоже, – продолжил Пако. – Потом не было случая. Потом фронт и плен. И вот когда пришла, наконец, свобода… У меня не осталось времени, чтобы ей насладиться. Так говорят врачи. Болезнь, которые грызет изнутри все, из чего я состою, доконает меня через пару лет. Может быть через три-четыре.

– Мне очень жаль! – искренне воскликнул Моредо, впервые услышавший эту новость.

– В общем, остаток дней я хочу провести так же, как жил ты. У домашнего очага, в кругу семьи. Чтобы жена подавала мне газету, а дочь помогала накрывать на стол. Семья это прекрасно, правда? Только где ее взять?

Антонио просветлел:

– Жениться? Вот это дело! Конечно!

– Правильно, мой друг. И я хочу, чтобы ты мне в этом помог, – Рауль присел на корточки и положил руку на ящик. – Это и станет единовременной уплатой всего твоего передо мной долга.