Чтение онлайн

— Прости, что по дороге забыла прихватить подорожник на твои кровоточащие мозоли.

— Как будто у тебя внутри этой семейки жизнь лучше, — он игнорирует мой сарказм. — мы с тобой чужие на этом празднике жизни. Вынуждены прислуживать, заносить жопы, пахать втрое больше остальных, а за все это нам великодушно разрешают иногда доедать хозяйские объедки.

— Ну, на голодающего ты не похож.

Наступает моя очередь оценивать его физическую форму. Нельзя не отдать ему должное — он действительно стал заметно более подтянутым. Я видела это на видео, которые этот мудак присылал «Рине», и отлично вижу сейчас, даже через тонкий свитер. Проблема в том, что это «лучше» только в сравнении с прошлым Сергеем, у которого был живот, а талия отсутствовала в принципе. Для любого мало-мальски постоянно занимающегося «железом» музыка это даже не промежуточная форма — это просто ничто.

Но Сергею явно льстит, что я, наконец, обратила на него внимание. Он ту же принимает более расслабленную позу, как будто множество раз тренировался этом фокусу перед зеркалом. Что с его уровнем самовлюбленности вполне может быть правдой.

— Я знаю, что мы с тобой похожи. Валерия. Ты можешь корчить из себя прилежную девочку, но, знаешь что? — Он сверлит меня прищуром. — Я вижу тебя насквозь, знаю, какая ты, из какого теста.

— Может, поделитесь анализом, доктор Фрейд? — Я правда всеми силами стараюсь подавить желание ёрничать и высмеивать буквально каждое его слово, но это очень нелегко, потому что Сергей продолжает нести пафосно-бестолковую чушь.

— Тебя точно так же, как и меня, заебала роль служанки на этом празднике жизни. Это так. Не поверю, даже если начнешь креститься.

— Не начну, потому что у меня крайне натянутые отношения с религией.

— Вооооот. — Даже в этой простой фразе Сергей как будто слышит подтверждение собственной теории обо мне. Подается вперед, практически ложится на стол, чтобы сунуть морду в мою личное воздушное пространство. — Я знал, что ты девочка, которая дружит с ребятами с цокольного этажа.

Хорошо, что на столе нет никаких столовых приборов, потому что я испытываю острый импульс воткнуть что-нибудь прямо ему в глаз. Настолько непреодолимый, что приходится сунуть руки под стол, чтобы он не видел мои скрюченные от не реализованной потребности пальцы.

— Быть всю жизнь на побегушках у старых пердунов и их разнеженных манерных сыночков и дочек? Это точно не наш с тобой предел мечтаний.

— Знаешь, кого я не люблю больше, чем трусов, неспособных говорить правду в глаза? Уников, думающих что лучше меня знают, чего я хочу.

— Да я блять уже и так все карты на стол выложил! — снова заводится Наратов. Он всегда был той еще истеричкой и с тех пор ничего не изменилось, чуть что — сразу маты и в крик.

— Ты сказал, что поможешь забрать «ТехноФинанс», но я так и не услышала ответа на вопрос, почему мне в принципе может быть это интересно. Никакого ответа, Наратов. Ноль трезвых умозаключений, только твоя всратая философия обиженки. Думаешь, я стану тратить свое время на человека, который даже собственный член боится взять в руки?

Сергей делает показательный глубокий вдох, но это просто еще один его заранее отрепетированный жест. Видимо хочет показать, как много сил тратит на разговор, как тяжело му дается великодушное терпение. А я смотрю как он демонстративно раздувает свою петушиную грудь и вспоминаю как шесть лет назад на любые мои попытки выяснить отношения или просто сказать о том, что меня беспокоит, он моментально заводил пластинку о своем ангельском терпении и моем ужасном злоебучем характере. В итоге у меня выработался рефлекс просто запихивать язык в задницу каждый раз, когда он делал мне больно, потому что в итоге виноватой все равно снова оказалась бы только я.

И несмотря на все это, я продолжала бегать за ним как собачонка, вымаливала внимание, готова была скакать на задних лапках ради малюсенького проявления любви и нежности в свой адрес.

Если бы у меня была машина времени и только одна попытка ею воспользоваться, я вернулась бы в прошлое, надавал себе три порции оплеух, чтобы места живого не осталось и навеки вдолбила бы в голов юной толстой дурочке, что это — никакая не любовь, а махровая, как по учебнику, адреналиновая зависимость от психопата.

— Я в курсе, что империя Андрюшкиного папаши сейчас под серьезным колпаком, — с видом человека, посвященного в страшную тайну, говорит Сергей. — Знаю, что Завольский-старший слинял за бугор, а твой муженек последовал его примеру и сейчас развлекается, потягивая коктейли из кокосового ореха где-то у тропических ебенях. А на тебя повесили всех собак. В такой ситуации самое лучшее, на что ты можешь рассчитывать — это тюрьма.

— А худшее?

— Никогда не понимал, почему люди так стремятся знать плохой сценарий.

— Кажется, это называется «трезвый взгляд на вещи»?

— Лера, солнышко, тебя просто сольют. Дадут всем этим проверяющим органам повод повесить на тебя всех собак, а потом… — Сергей делает характерный росчерк пальцем по горлу.

— Ну учитывая срок, который мне могут впаять, то слив — не такая уж плохая альтернатива.

Я вспоминаю стеклянные глаза матери, когда ей позвонил наш семейный адвокат и сказал, что отец не стал дожидаться приговора в суде и «ушел» не прощаясь.

— Вместе у нас больше шансов, — крадущимся голосом, забрасывает еще одну наживку Сергей.

И меня словно током бьет от осознания того, что точно такие же слова я говорила Авдееву, когда предлагала ему сотрудничество в надежде на более эффективный и жесткий результат. И хоть ситуация развернулась другой стороной (как это обычно и бывает, когда строишь долгоиграющие планы с множеством переменных), его помощь оказалась стОящей. Хоть эта «проверка» уже добавила мне головной боли и наверняка «порадует» еще не один раз.

Наратов — последний человек в мире, с которым я стала бы планировать что-то совместное. Даже не так: если бы он остался самым последним человеком на земле, я все равно предпочла бы действовать самостоятельно, чем пожимать ему руку в знак сотрудничества. Хотя, как показала жизнь, Авдеев тоже оказался порядочным треплом, так что внутренне я жду подставу и от него тоже.

И пытаюсь внутренне настроится на то, что если (или когда?) он попытается от меня избавиться, у меня, скорее всего, просто не будет чем отбиваться. Я совершила самую худшую из всех худших ошибок на свете — я раскрыла перед ним душу. Данте сказал бы, что за такое меня нужно вернуть в первый класс без возможности переэкзаменовки.

«Только тебя здесь нет, Шутов, — обращаюсь к нему мысленно, где бы этот засранец сейчас не находился, — и тебе тоже плевать, что со мной. Вам всем плевать».

— Ну и что ты предлагаешь? — На фоне всех этих тягостных мыслей, даже моральное избиение Сергея начинает надоедать. Пусть уже родит что-нибудь, а там посмотрим, что со всем этим можно сделать.

Он мнется, плохо маскируя трусость якобы глубокой задумчивостью.

— Сергей, я терпеть не могу три вещи, — демонстративно убираю телефон в сумку и встаю, на этот раз всем видом давая понять, что остановить меня сможет разве что мчащийся на всем ходу поезд, но никак не его очередная многозначительная фразочка. — Во-первых — трусов. Во-вторых — мужиков-трусов. И в-третих — мужиков-трусов, которые тратят мое время.