Чтение онлайн

— В самом деле, что спрашивать с простого рейтара? — Немоло­дой сержант почесал в затылке. — Подождите, хлопцы, схожу к началь­ству.

Рыжебородый, лысый кат подошел к пленнику, присел на чур­бак:

— Немец?

— Шотландец.

— Далече твоя Шотландия?

— За морем.

Кат глядел на него спокойно, без злобы. Даже с любопытством.

«Он просто делает своё дело, — подумал Гордон. — Ему платят, он и делает.»

— Что ж вас гонит за море, в наши края? Голод?

— Мою родину захватил враг. Кромвель. Нашему королю голову отрубил, католиков притесняет.

— Нешто ты католик? Почто ж тогда шведам служишь?

На лестнице затопал вернувшийся сержант.

— Худо твоё дело, парень! — сказал он, - Комендант получил о шведах иные вести. Выходит, ты врал. Приказано пытать.

— Да я ведь только с чужих слов знаю об отряде! — закричал Пат­рик. — Что слышал, то и рассказал. Если слух был ложный, я-то при­чём?

— Оно и так, да начальство приказало. Давайте, хлопцы.

— Лучше уж пристрелите меня! — закричал Гордон, заливаясь сле­зами. — Или срубите голову.

Его не слушали. Помощники палача сняли кафтан и рубаху Пат­рика, ловко связали руки за спиной, сноровисто ощупали штаны: не прячет ли чего. Сержант зажёг смоляной факел.

— Гляди, парень, будешь запираться, мы тебе бока-то подпалим. Говори правду.

«Как же убедить его? Какие слова найти?», — в отчаяньи думал Патрик:

— Ладно, сержант! Пали! Мучай! Губи невинного человека! Я-то сегодня попаду в рай! И святой Пётр откроет золотые врата мученику. А ты, сержант, пойдёшь прямо в пекло! Ибо нет прощенья за невинно пролитую кровь. И Божья Матерь за тебя не заступится. Даже Пречи­стая Дева не простит мучителю. Лишь дьявол встретит тебя в аду по­целуем.

Кат спокойно стоял в сторонке. Не спешил. Ждал приказа. А сер­жант задумался. Картина ада его явно не обрадовала.

— Черт с тобой! Схожу к немцу ещё раз, — сказал поляк.

В этот раз сержант ушёл надолго.

«Может, поужинать зашёл? Оно и лучше, что не торопится. Пусть себе ходит, всё от дыбы подальше», — размышлял Гордон.

Он стоял полуголый у промёрзшей стены пыточного подвала и старался не думать, о том, что дальше. Патрик вспоминал родной Ох- лухис, матушку, братьев. Потом его начало трясти от холода. Рыжебо­родый кат подошёл и накинул пленнику на плечи кафтан.

— Замёрз? Ничо, паря. Может, ещё и обойдётся, — поляк протя­нул пленнику склянку горилки. — Глотни. Согреешься!

— Спаси тебя Бог! — искренне сказал Патрик.

Глоток крепкой водки буквально оживил его. Никак не ждал Гор­дон от палача такой доброты! Он снова начал соображать, что надо сказать сержанту, если пытку не отменят.

«Сейчас уже вечер, — думал пленник. — Наверняка комендант по­лучил новые донесения о передвижении шведов. Чем дальше, тем меньше ему нужны мои показания. Надо стоять на своём».

Явился сержант и снова стал орать на Гордона, грозить факелом, требовать правды. Но было в его угрозах что-то нарочитое.

«Пугает!» — подумал Патрик и стоял на своем твёрдо. Скоро сер­жанту надоело.

— Упёрся, поганец! Ладно! — он махнул рукой и вышел.

Гордон полдня простоял под дыбой. Но обошлось. Рыжеборо­дый кат развязал Патрику затёкшие руки и кинул одежду:

— Посиди у огня. Согрейся.

Только ночью за пленным пришли стражники и отвели его в дом коменданта. Там, в маленькой комнате, под стражей, Патрик провёл пять дней. В первый не мог ни пить, ни есть. Потом понемногу пришёл в себя. В субботу тюремщик сказал, что остальных шведских пленных держат в ратуше, и что среди них — Хольштейн. Гордон сразу попросил перевести и его к ним, ибо, как писал Марло: « Solomen miseris socios habisse Deloris » 26.

Патрика повели в ратушу в разгар ярмарочного дня. Вокруг тол­пились люди. В городе многие помнили Гордона. Юношу жалели, про­тягивали деньги. Он пришёл в ратушу с четырьмя флоринами в кармане. Просидев почти неделю в одиночке, Патрик мечтал о встрече с друзьями. Думал, вместе будет куда легче.

Всё оказалось не совсем так.

В полуподвале ратуши старый друг, Ганс Хольштейн, встретил Гордона с раскрытыми объятиями. За ним подошли с приветствием се­доусый капрал Хооде и изящный, с русой бородкой, Карл фон Грюн- дорф, сын пастора из Кёнигсберга. О злоключениях Патрика они уже слышали. Ещё двое — угрюмый, заросший густой щетиной Стивенс и щуплый Михал (Майкл), полуполяк, полушотландец, — лишь поклони­лись издали.

Из левого угла камеры за новичком с любопытством следили с десяток поляков. Все они недавно были слугами у шведов.

— Люди низкородные и незначительные, — сказал о них капрал Хооде.

Двое слуг внесли в подвал ужин. Тюремщик поставил на стол де­ревянный поднос с ломтями вязкого ржаного хлеба, по ломтю каж­дому, и принялся раскладывать по мискам густую гречневую кашу без масла и без соли.

Белобрысый, худой поляк подошёл к столу будто ненароком. И попытался слямзить горбушку. Не повезло. Капрал заметил манёвр и закатил воришке здоровенную оплеуху. Отскочив, тот принялся поно­сить Ходе последними словами: