Чтение онлайн

Вторая рота подобралась хорошая. В основном из ветеранов, послуживших, нюхнувших не только пороха, но и всей той прелести, которая идёт к нему бесплатным приложением: грязи, недосыпа, потерь и внезапных решений начальства. Люди там собрались в массе своей битые жизнью, чужими кулаками и собственным опытом, а потому спокойные, цепкие и неприятные для противника. Такие не бегут, когда надо стрелять, не суетятся, когда надо думать, и не задают глупых вопросов, когда уже всё понятно и пора рыть окоп.

А вот третья рота вышла совсем иного сорта — зелёные новобранцы, только-только из учебного центра. Свежие, звонкие, с ураганом в башке, горой амбиций и таким количеством детских комплексов, что при желании из этого добра можно было бы построить отдельный укрепрайон. Каждый второй ещё пытался выглядеть страшнее, чем он есть, каждый третий носил на лице выражение человека, лично собирающегося в ближайший вторник спасти королевство, а каждый четвёртый, наоборот, старательно делал вид, что вообще ничего не боится, хотя по глазам читалось: пугает его буквально всё, включая собственную тень и резкий голос старшего сержанта.

Но в подразделении, состоящем на две трети из опытных и послуживших бойцов, у них не оставалось ни малейшего шанса испортить статистику правонарушений. Старые кадры, как тяжёлые камни в бурной воде, быстро направили молодую пену в правильное русло. Конечно, некоторый пресс по отношению к молодым офицеры и сержанты устроили, но без этого вовсе никак. Армия — не пансион благородных девиц и не кружок художественного свиста. Если вчерашнему мальчику не объяснить быстро, жёстко и доходчиво, где заканчивается личная дурь и начинается дисциплина, потом объяснять это будет уже война. А у войны, как известно, педагогические методы довольно однообразные и крайне не располагающие к дальнейшему развитию личности.

Поэтому молодых мяли. Не ломали, а именно мяли, как тесто для хорошей выпечки. Где окриком, где насмешкой, где учебной тревогой в такую рань, что солнце ещё само не определилось, стоит ему вставать или лучше извиниться и полежать. Случалось показательно гоняли за ослабленный ремень, нечищеное оружие, болтовню в строю и за выражение лица, слишком отчётливо намекавшее на то, что человек всё ещё считает себя центром вселенной. Через пару недель большая часть молодняка уже поняла простую истину, что вселенная в армии имеет другое устройство, и в её центре, как правило, сидит очень злой старшина с отличной памятью и богатым набором мер воздействия.

Личный состав ещё прибывал, склады ещё не успели толком переварить поток имущества, бумажки ещё множились с той скоростью, с какой размножаются только штабные документы и крысы в урожайный год, когда пришлось заняться транспортом батальона. Так-то, при необходимости, бригада усиливалась за счёт отдельного транспортного полка, и это немного спасало нервы всем, кто хоть раз видел, как в бою внезапно выясняется, что перевозить людей, боеприпасы и раненых, оказывается, не на чем. Но и собственная техника у батальона имелась, и примерно треть состава могла выехать на своих машинах.

Основу этого небольшого, но вполне зубастого автопарка составляли тентованные грузовики, полсотни бронемашин разных классов и всё те же Алидоры — старые знакомые, ревущие, капризные, прожорливые и при этом любимые всеми, кто хоть раз выбирался на них живым оттуда, где пешком обычно не возвращаются. Машины были разные. Где-то поновее, где-то видавшие такие виды, что их броня, казалось, способна при желании сама рассказывать фронтовые байки хриплым голосом старого прапорщика.

В каком-то смысле бригада была укомплектована транспортом хуже, чем Восьмой полк, но это стало результатом спешки при организации, и в перспективе вопрос должны были решить. Именно так, во всяком случае, писали в красивых бумагах люди, сидящие далеко от грязи, топлива, сорванных резьб и личного опыта общения с техникой, у которой вместо двигателя давно уже живёт чистая ненависть ко всему живому. В перспективе у них всегда всё решалось. В перспективе в армии вообще существовал почти рай: всё исправно, все сыты, все обучены, снабжение вовремя, а начальство умно. Жаль только, что служить приходилось не в перспективе, а в реальности.

Но машины, приписанные к батальону, пришлось принимать уже сейчас. И это, как водится, снова вылилось в скандал, когда Ардор отказался подписывать акт приёмки на технику, не соответствующую техническому регламенту. Отказался спокойно, без истерики, без битья посуды и без художественного падения на пол. Просто положил бумаги на стол, ткнул пальцем в список неисправностей и сообщил, что этот цирк без него. В его голосе не было грома, но как-то сразу стало ясно: если сейчас на него начнут давить, скандал пойдёт вверх по инстанциям с такой бодростью, что у некоторых в штабах случится весьма нервный вечер.

Половина машин оказалась в состоянии «на ходу, если очень сильно молиться», а вторая — в состоянии «теоретически это всё ещё машина, если смотреть издалека и при плохом освещении». Где-то давно и уверенно отказали тормоза, где-то текли контуры, где-то силовая установка работала с тем мерзким, натужным звуком, который опытный техник узнаёт мгновенно и начинает одновременно креститься, материться и прикидывать стоимость замены. На одной бронемашине биение ходовой было таким, что её, кажется, собирали из разных эпох и при плохом настроении. На другой не работала часть системы стабилизации, и в бою она могла превратиться в весьма дорогой способ героически погибнуть на повороте.

Бурча под нос что-то непечатное и с хмурым выражением на лице, зампотех поменял негодные машины на нормальные. Вернее, на то, что в армии обычно именуют нормальными: то есть на технику, которая хотя бы не пытается убить экипаж ещё до встречи с противником. Вид у него при этом был такой, словно Ардор не просто испортил ему день, а лично и с наслаждением наступил на все любимые мозоли сразу. Впрочем, Ардора это мало трогало. Чужое оскорблённое достоинство не спасает людей от отказа тормозов на марше.

Зато личный состав батальона внезапно проникся к нему ещё большим уважением. Солдат вообще тонко чувствует, кто ради галочки поставит подпись под чем угодно, лишь бы от него отстали, а кто будет бодаться за дело до последнего, даже если за это потом неделю будут косо смотреть из всех штабных кабинетов. Здесь всё было очевидно: комбат не собирался выдавать брак за норму и железный хлам за боевую технику. А это, в глазах людей, значило очень много. Потому что в бою бумага не прикрывает, печать не увозит раненого, а «ну оно же числилось исправным» не помогает, когда у тебя на ходу отваливается что-нибудь критически важное.

Получив наконец более-менее пристойный парк, Ардор сразу всю «свою» технику загнал в боксы и на площадки обслуживания, устроив ей полную ревизию силами представителей концерна Зальт, а следом ремонт и полное восстановление до эксплуатационных норм. И это тоже выглядело почти как маленькая война. Боксы загудели, запахло нагретым металлом, смазкой, озоном от диагностических приборов и тем особым воздухом, в котором всегда живут работающие мастера, недосып и лёгкая техническая ярость.

Представители концерна прибыли с лицами людей, которых выдернули из нормальной жизни на встречу с очередной армейской катастрофой, но очень быстро поняли, что здесь их не собираются разводить на формальности. Ардор требовал не «посмотреть, оценить и потом когда-нибудь», а вскрыть, проверить, заменить, перебрать и довести до состояния, при котором техника будет ездить, стрелять и не разваливаться от дурного взгляда. Он ходил между машинами, слушал доклады, задавал короткие вопросы и смотрел так, что даже самые ленивые начинали шевелиться быстрее.