Чтение онлайн

Техники сперва пытались привычно отбрехиваться в духе: мол, тут всё в пределах допустимого, там нужно просто подтянуть, а здесь вообще особенность модели. Но на Ардора такие песнопения действовали слабо. Он слишком хорошо знал цену слова «допустимо» в устах людей, которые сами под огонь на этой машине не поедут. Поэтому к вечеру первого дня даже самые упёртые специалисты работали уже без лишней философии. Где требовалось — меняли узлы. Где было можно — ремонтировали на месте. Где нельзя — снимали, тащили, перебирали, возвращали назад и снова проверяли.

Водители и механики-водители крутились рядом, сначала с настороженным интересом, потом с почти детской жадностью, запоминая всё, что им показывали. Для многих из них это было не просто обслуживание техники, а редкий праздник здравого смысла: когда машину не замазывают отчётом, а действительно лечат. Кто-то даже, забывшись, начинал улыбаться, глядя, как их бронемашины постепенно из уставших железных страдальцев превращаются в то, чем им и полагалось быть.

Сам Ардор к концу каждого дня чувствовал знакомую, тёплую усталость человека, который, пусть и не стрелял, но всё равно воевал, но только на этот раз не с людьми, а с разгильдяйством, спешкой и вечной армейской болезнью под названием «и так сойдёт». Эту болезнь он ненавидел почти физически. Потому что именно из неё потом вырастают похоронки, кресты на плацу, хриплые доклады и чужие фразы в прошедшем времени. А прошедшее время по отношению к своим людям Ардор не любил особенно сильно.

К исходу недели батальонный транспорт выглядел уже совсем иначе. Машины стояли вымытые, обслуженные, перебранные, с обновлёнными узлами и подтянутыми экипажами. Даже звук у них изменился — пропала та нервная расхлябанность, по которой железо сразу выдаёт, что ему давно никто не занимался всерьёз. Теперь парк дышал не стыдом, а силой. Не идеальной, конечно — до идеала в армии обычно не доходят, потому что жизнь раньше вмешивается, но уже вполне боевой.

Ардор, пройдясь вечером вдоль ряда бронемашин, положил ладонь на тёплый борт одной из них и неожиданно поймал себя на странном, почти мирном чувстве. Всё это железо, весь этот ревущий, чадящий, местами упрямый и местами откровенно тупой зверинец вдруг начал восприниматься как что-то своё. Не по бумагам, а по-настоящему. А своё он привык держать в порядке.

И именно поэтому, глядя на выстроенный в боксах транспорт, Ардор испытал то редкое и почти неприличное для военного человека удовольствие, которое обычно приходит только после хорошо сделанной работы. Не громкое, не пафосное. Просто тихое внутреннее удовлетворение: теперь, если завтра придётся срываться по тревоге, батальон поедет в бой не на хламе, собранном на соплях, молитвах и штабном оптимизме, а на технике, у которой хотя бы есть шанс честно выполнить свою часть работы.

А это, по армейским меркам, уже почти счастье. Небольшое, железное, пахнущее смазкой и чуть-чуть матом.

Тем временем зима подошла к месяцу ледоходу, названному так не потому, что в этот месяц начиналось движение льдов, а потому, что весь город сам превращался в один большой учебный плац по фигурному падению. Тротуары и дороги покрывались ровной, подлой, едва присыпанной снежной крупой ледяной коркой, на которой солидные купцы разъезжались ногами, как плохо обученные фехтовальщики, чиновники внезапно познавали бренность бытия, а дамы высшего света, вылезая из экипажей, вспоминали такие выражения, какие в приличном обществе обычно не произносят.

Зимние праздники в Улангаре отмечались широко, шумно и с тем особым усердием, которое люди проявляют либо перед концом света, либо за очень хорошие деньги.

Ледяные городки, похожие на временные столицы какого-то особенно весёлого безумия, пыхавшие жаром солгарни, возле которых толкались люди всех сословий, от счастливых мастеровых до прилично поддатых старшин, сержантов и курсантов, бесконечная вереница приёмов, балов, музыкальных вечеров, благотворительных обжираловок и прочих увеселений «белой» публики, не мыслящей зимнего сезона без того, чтобы не переутомиться роскошью.

Сложись ситуация как-то по-другому, и молодого комбата давно уже запрягли в эту канитель, словно призовую лошадь в богато украшенную упряжь. Его бы таскали с приёма на приём, как редкий и чрезвычайно выгодный экспонат: молодой, при титуле, звании, репутации, с деньгами, с лицом, словно с портрета, да ещё и неженатый. Для светского общества это уже не человек, а практически стихийное бедствие в брачно-экономическом смысле. Вокруг такого мужчины обычно мгновенно вырастает плотный кольцевой заслон из мамочек, тётушек, двоюродных кузин, своден, полуобморочных девиц на выданье и прочих тактических единиц, умеющих улыбаться так, будто за этой улыбкой уже подписан брачный контракт, составлен список гостей и распределены будущие доходы.

Но решение о запрете появляться в Дворянском Собрании никто не отменял, что бесконечно радовало самого Ардора и столь же глубоко печалило всех этих профессиональных охотниц на перспективного самца. Радость его, впрочем, была из тех, о которых не орут на каждом углу, а тихо смакуют про себя, как хорошее вино или удачно отменённый приказ. Сам факт, что ему не надо будет в парадном мундире часами выслушивать сладкий треск великосветских идиотизмов, танцевать с девушками, у которых за глазами уже шуршат калькуляторы семейных выгод, и изображать живое участие в разговорах о последних фасонах, фамильных скандалах и тончайших движениях придворной атмосферы, воспринимался им почти как личная зимняя награда.

Зато для мамочек, своден и их выводка быстро созревших девиц это стало маленькой социальной трагедией. Причём трагедией обидной. Дичь была рядом, пахла деньгами, орденами и хорошей генетикой, но лежала за забором, через который нельзя перелезть даже на каблуках и с самым решительным выражением лица. Несколько особенно упрямых дам, конечно, пытались сперва наводить мосты через знакомых, потом вбрасывать приглашения окольными путями, потом даже намекать, что запреты — вещь подвижная, если их правильно понимать. Но всё это билось о простую, грубую и очень армейскую реальность: Ардор не только не рвался обратно в этот курятник, но и вообще был человеком, которому гораздо легче пережить ночной марш-бросок с полной выкладкой, чем светскую беседу с сорока людьми, одновременно пытающимися продать ему себя, своих дочерей и свою дружбу.

Но никому из них не было хода в Офицерское Собрание, а вот это уже превращало ситуацию из «неприятной» в «совершенно неприличную». Туда можно было попасть только человеку в военной форме, причём действующей или надетой с правом ношения таковой. С чином, и принадлежностю к службе. Даже в партикулярном мундире не допускали. Хочешь внутрь, будь добр, либо носи погоны, либо разворачивайся и иди развлекаться в другое место. На страже уставной чистоты там стояли такие швейцары и военный караул, что при желании могли вежливо, но крайне убедительно остановить не только герцога, но и дамскую истерику.

Для Ардора это место стало почти убежищем. Не потому, что там царили рай, тишина и благолепие — упаси боги, какое там благолепие среди людей, привыкших спорить о службе, ругаться о снабжении, обсуждать назначения, пить крепкое, играть в шрак и время от времени вспоминать боевые эпизоды с таким количеством подробностей, что у гражданского слушателя волосы бы встали дыбом. Но именно там на него смотрели не как на породистого жеребца для улучшения дворянской популяции, а как на своего. Как на командира, как на офицера по сути, а не по ритуальной упаковке, как на человека, с которым можно выпить, обсудить обстановку, посмеяться, поспорить и не опасаться, что через пять минут тебе подсунут троюродную племянницу с хорошим приданым и дурным характером.