Чтение онлайн

Смещение Хрущёва показало, что ограничения на власть государства были снова изменены, но на этот раз в пользу элиты. Разделение власти между правителем и элитой теперь больше напоминало «протокорпоративный» тип режима, аналогичный тому, за который выступали в 1930-е годы руководители провинциальных партийных комитетов. При Брежневе в государстве существовала персонифицированная и неконтролируемая система «инфраструктурной» власти, в то время как его система «деспотичной» власти стала более упорядоченной и контролируемой. Региональные руководители в итоге выиграли, получив доступ к тем же полномочиям и привилегиям, которых добивались руководители провинциальных партийных комитетов за три десятилетия до этого. Во-первых, они добились признания своих собственнических притязаний на посты провинциальных руководителей. Политика Брежнева «доверие к кадрам», по сути, обеспечила региональным руководителям пожизненное пребывание на своих постах. Во-вторых, региональным руководителям была предоставлена гораздо большая власть над внутренними делами своих регионов, включая кадровые вопросы. Таким образом, в регионах твёрдо закреплялись личные политические аппараты. В-третьих, через широкий охват своих политических аппаратов региональные руководители получали доступ к экономическим ресурсам государства. Региональная администрация при Брежневе была известна всепроникающей экономической коррупцией. Распределяемые центром ресурсы попадали к частным лицам, а экономические ресурсы, производящиеся на местах, захватывали региональные должностные лица, стремившиеся к получению доходов [618] . И, наконец, региональные руководители были официально включены в процесс выработки тех правил государственной политики, которые непосредственно затрагивали сферы их юрисдикции. Для определения этой практики использовался термин «коллективное руководство», который отличал стиль правления Брежнева и от стиля Сталина, и от стиля Хрущёва. Таким образом, государственная система деспотической власти напоминала аналогичную корпоративной структуру разделения власти с элитой.

При Брежневе инфраструктурные возможности государства были ослаблены в результате изменения структуры систем личных взаимоотношений. В этот период заметно замедлилось движение в вертикальном и горизонтальном направлениях в карьерах региональных руководителей [619] . В результате неформальные связи на основе систем личных взаимоотношений имели более ограниченный охват за пределами регионов, и главные члены систем оставались в своих регионах. Эта направленная внутрь структура отличалась от существовавшей на этапе государственного строительства, когда неформальные связи на основе систем личных взаимоотношений были направлены вовне на основе интенсивного, выходившего за рамки регионов охвата и перемещения ведущих членов систем на посты в центре. К началу 1980-х годов региональная административная элита стала более изолированной и специфичной. Более того, личные связи постоянно использовались для получений политических и экономических ресурсов от государственного центра [620] .

Таковы были ограничения на власть, унаследованные Горбачёвым, когда весной 1985 года он пришёл к власти. Горбачёв быстро принял меры для того, чтобы отобрать «деспотическую» власть у различных групп государственной элиты. Но «инфраструктурная» власть государства осталась ослабленной в результате длительного постепенного процесса распыления власти центра по неформальным каналам. Горбачёву удалось установить контроль над процессом разработки государственной политики, и вскоре он подготовил программу радикальных реформ. Однако его действия по её проведению в жизнь были гораздо более скромными. Горбачёв стремился ввести рыночные механизмы в плановую экономику и либерализовать политическую систему, он также пытался искоренить «патримониальную» систему инфраструктурной власти и заменить её «бюрократической». Политические институционные реформы Горбачёва: введение выборов на альтернативной основе, перестройка парламента и отстранение партийного аппарата от политического процесса успешно подорвали «патримониальную» систему инфраструктурной власти. Он не заменил и действительно не мог немедленно её заменить «бюрократической» системой. В результате государство осталось без основной неформальной структуры административной поддержки.

В данном исследовании не оспаривается, что общественные силы и силовые методы, или точнее, их отсутствие, были важными факторами, способствовавшими распаду советского государства. Однако эти факторы не показывают, до какой степени уже была ослаблена инфраструктурная власть государства под действием неформальных сил изнутри. Внутренняя структура неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений уменьшила, в частности, способность государства осуществлять политику на периферии. «Патримониальная» система инфраструктурной власти государства и «протокорпоративная» система деспотической власти оказали негативное влияние на выживание государства. В конечном счёте советское государство не смогло предотвратить свой территориальный распад. Таким образом, распыление власти по неформальным каналам стало одним из предварительных условий распада государства. С этой точки зрения можно сказать, что в конечном счёте советское государство распалось по тем же самым линиям, по каким оно было построено за шесть десятилетий до этого.

И наконец, каково значение этих эмпирических выводов для сравнительной теории государственного строительства? Данное исследование исходит из принципа «государство в обществе» для объяснения результатов государственного строительства. Его целью было выявить на микроуровне социальные основы политических институтов на макроуровне. Данное исследование показало, что структура неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений, переплетающихся с официальными организационными структурами, оказывало прямое влияние на развитие способности советского государства к территориальному управлению. Следовательно, прежнее изображение строительства советского государства, для которого главной была официальная организация, нуждается в пересмотре. Более того, эти выводы имеют более широкое значение для сравнительной теории государственного строительства, которая ранее впрямую основывалась на советологической литературе для объяснения успешных результатов государственного строительства. Такое изображение процесса строительства советского государства было сочтено впоследствии неполным. В данном же исследовании говорится, что Советская Россия служила образцом для строителей государств постколониального периода XX века.

В XX веке наблюдалось три волны активного государственного строительства, связанного с падением империй. С точки зрения специалистов по сравнительной теории эти исторические перемены дали множество примеров для изучения государственного строительства, среди которых пример Советской России много лет рассматривался как наиболее успешный. Согласно этой аргументации, руководители советского государства в условиях международного давления на макроуровне построили аппарат территориальной администрации, облегчавший получение доходов и позволявший государству применять силу и вести войны. В этом отношении Советская Россия соответствовала более общей модели государственного строительства, в которой геополитическое соперничество ускоряло развитие все более сложных и рациональных официальных организаций, через которые реализовались административная, конфискационная и силовая функции.

Однако это изображение Советской России несовершенно по двум причинам. Во-первых, в более недавних сравнительных исследованиях выявлены различные исторические модели, в которых возможности государства реализуются другими средствами, помимо рациональных, официальных организационных структур. Эртман, например, показал, как патримониальные — в противовес бюрократическим — отношения создали инфраструктурные основы для первых успешных современных государств начального периода во Франции и Испании [621] . А Барки продемонстрировал, как Оттоманское государство развило потенциал территориального управления через процесс переговоров и заключения сделок с военно-бандитскими элитами [622] . Во-вторых, специалисты по сравнительной теории ориентировались на картину государственного строительства в Советской России, которая была создана в ранней советологической литературе. В ней главное внимание уделялось организационным структурам как основному средству, с помощью которого Советская Россия развивала свою способность управлять. Однако учёные-страноведы лишь позднее собрали убедительные свидетельства, показывающие, что официальные организационные структуры ещё не функционировали в главный период, во время которого государство развивало свою способность к территориальному управлению и изъятию доходов. По иронии судьбы, советское государство распалось во время, когда его официальные организационные структуры были чётче определены и были стабильнее, чем в любой другой предыдущий момент в советской истории.

В данном исследовании представлено альтернативное объяснение процесса советского государственного строительства, в котором главное внимание уделено системам личных взаимоотношений. В этом плане это исследование уникально, так как в нём сделана попытка использовать анализ систем для изучения создания политических институтов. Поскольку в его выводах подчёркивается роль систем личных взаимоотношений, они, вероятно, противоречат обильно подкреплённой документами позиции в сравнительной теории, согласно которой системы личных взаимоотношений, как правило, препятствуют усилиям по государственному строительству или подрывают их [623] . Так или иначе, эти системы важны. Тем не менее концепция, отражающая роль систем личных взаимоотношений в процессе государственного строительства, не была надлежащим образом разработана и включена в сравнительную теорию государства.

Каковы же условия, при которых системы личных взаимоотношений либо расширяют, либо ограничивают потенциал государства? Связи на основе этих систем создают неформальный социальный механизм, на базе которого происходит обмен ресурсами, получается информация и планируются совместные действия. Однако является ли результатом этого расширение или ограничение административного потенциала — зависит от структуры неформальных личных отношений при их переплетении с официальными организационными структурами. Пример советского государства продемонстрировал, что когда это переплетение представляло «внешнюю» структуру, административный потенциал государства усиливался, а когда оно представляло «внутреннюю» структуру, он ослаблялся. Внешняя или внутренняя структура — это определялось охватом связей на основе систем личных взаимоотношений, выходящих за рамки организаций, а также местонахождением основных членов систем.

В большинстве постколониальных государств и особенно государств с однопартийной системой наблюдались структурные особенности, аналогичные тем, что поддерживали неформальные системы личных взаимоотношений в советском государстве, включая централизацию источников политической власти, систему распределения ресурсов в стратегические бюрократические пункты и неконтролируемые и централизованные системы разработки политики. Однопартийные государства с различными типами режимов использовали системы личных взаимоотношений для реализации своего потенциала управления — от экономического развития в Японии и Южной Корее до территориальной интеграции в Индии и Индонезии. Эмпирические выводы, сделанные на основе других исследований, дают основания полагать, что ориентированные вовне связи на основе систем личных взаимоотношений были необходимым элементом успешного государственного строительства. Например, Израиль и Китай с его коммунистической системой служат примерами успешного государственного строительства в XX веке. В обоих случаях люди, фактически участвовавшие в процессе государственного строительства, как и в Советской России, были ветеранами с опытом нелегальной работы в подполье. Аналогичным образом Коммунистическая партия Китая и израильская Федерация труда «Гистадрут» и Партия труда МАПАИ были вынуждены использовать неформальные системы взаимоотношений для выполнения основных политических задач на раннем этапе своей истории, до того как начали действовать официальные организационные структуры новых государств. В исследовании, посвящённом израильской партии МАПАИ, Питер Меддинг отметил, что в период после обретения страной независимости деятельность этой партии поддерживалась через «цепь личных контактов», которые служили «механизмом для централизации политической власти» [624] . И Виктор Ни в исследовании усилий коммунистического Китая по созданию административного потенциала в сельских районах, указал на «существование системы отношений по принципу «старина» среди кадров подуездов в сельской местности». «Эта система не только укрепляла власть партии и государства, — отмечает он, — но также заложила основы новых отношений между центром и местными властями» [625] .

В более недавнее время распад социалистических государств создал новый опыт государственного строительства в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе. Некоторые учёные уже отметили формирующую роль систем личных взаимоотношений, особенно среди элиты, бывшей коммунистической номенклатуры, в создании постсоветских экономических институтов [626] . Более того, в посткоммунистической России сейчас идёт борьба за власть между центром и регионами, напоминающая послереволюционный советский период. В исследовании современной региональной политики Питер Киркоу охарактеризовал «возрождение власти, принадлежавшей бывшим представителям номенклатуры, и активизацию прежних социальных сетей» [627] . Эта ситуация — прямое следствие переплетения неформальных и формальных структур в бывших социалистических государствах. В то время как официальные структуры власти разваливались или были демонтированы, неформальные системы личных взаимоотношений продолжали существовать. Члены этих систем оказались в выгодном положении в последующем соперничестве за политические и экономические ресурсы. Для бывшей коммунистической номенклатуры системы личных взаимоотношений создавали неформальную социальную структуру, на основе которой происходил обмен информацией, получение ресурсов и координация совместных действий. Таким образом, системы личных взаимоотношений формируют появление институционных форм во время посткоммунистического переходного периода в России, так же, как они определяли его в послереволюционный период.