Чтение онлайн

Данное исследование представляет собой первое изучение первого поколения региональных руководителей нового государства. Руководители провинциальных партийных комитетов играли роль боевых генералов в кампании нового государства по созданию административно-командной системы на периферии Советской России. Тем не менее, несмотря на эту важную роль данной группы, ей не уделялось внимания в западных исследованиях, посвящённых СССР.

Было выявлено, что руководители провинциальных партийных комитетов не только занимали официальные посты, обеспечивавшие власть в новом государстве, но также были членами неформальных систем личных взаимоотношений. Эти системы сложились в дореволюционном подполье и сплотились во время Гражданской войны. Системы личных взаимоотношений сформировались в районах главных фронтов Гражданской войны вокруг политических комиссаров и членов Революционных военных советов. Эти системы, возникшие во время Гражданской войны и состоявшие из бойцов-организаторов, представляли собой своего рода большевистскую дружину. Большевистская дружина в некоторых отношениях напоминала дружины Московской Руси, состоявшие из солдат-приближённых, объединённых личной верностью князю-воину. После Гражданской войны, когда официальные внутренние структуры нового государства были ещё слабо определены, большевистская дружина стала главной политической силой в региональной администрации. Влиятельные покровители в центре позволяли этим конкретным системам получать доступ к скудным организационным и материальным ресурсам. Таким образом, они в конечном счёте отстраняли от власти или поглощали соперничающие с ними системы. Возвышение провинциальных комитетчиков на позиции регионального руководства в новом государстве происходило на основе систем личных взаимоотношений. В данном исследовании было показано, что система Закавказья была особенно широко представлена среди провинциальных партийных руководителей.

В настоящем исследовании было также воссоздано самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты. На основе автобиографических материалов, составленных в то время, когда они впервые стали региональными руководителями, были описаны их юные годы, деятельность в подполье и во время Гражданской войны. Значение этих материалов не в том, что они дают реалистическое описание жизни провинциальных партийных руководителей. Важнее то, что они дают представление об источниках статуса элиты в послереволюционном государстве. В этом плане руководители провинциальных партийных комитетов подчёркивают прежде всего своё служение партии в подполье и во время Гражданской войны. Их участие в этом служении является основанием для осознания себя отдельной статус-группой в быстро растущей элите государства. Конечно, они не были единственными членами послереволюционной элиты, работавшими в дореволюционном подполье или участвовавшими в Гражданской войне. Члены военной, промышленной элиты и элиты НКВД также могли гордиться этим. Однако все эти действующие лица могли отличить себя от других подгрупп элиты в новом государстве: интеллигентов, которые бежали за границу после 1905 года вместо того, чтобы продолжать работу в подполье; тех, кто вступил в партию после Гражданской войны и был либо слишком молод, либо пришёл слишком поздно для того, чтобы участвовать в ней; и бывших государственных служащих царского режима, которые имели технико-административные знания, однако был запятнаны прежними политическими связями.

Данное исследование, в котором внимание сосредоточено на системах личных взаимоотношений и источниках статуса элиты, проливает свет на две определяющие черты элиты послереволюционного государства, которые преимущественно игнорировались западными учёными. И, что ещё важнее, благодаря тому, что системам личных взаимоотношений и самосознанию элиты было уделено основное внимание, были выявлены неформальные ресурсы власти, которые руководители провинциальных партийных комитетов стремились использовать в отношениях с центром. Эти неформальные ресурсы существовали независимо от государственных лидеров из центра, и предоставили региональным руководителям — по крайней мере на короткий период — некоторую степень независимости от центра.

В 1920-е годы Москва руководила государством со слабой «инфраструктурой». Большевики вернули себе большую часть территорий царской империи, но у них не хватало технических и материальных ресурсов, чтобы управлять страной, простиравшейся в одиннадцати временных зонах и включавшей огромные территории, где не было железных дорог и телеграфа. Они были полны решимости осуществлять программу быстрого экономического развития, но располагали лишь скудными и ненадёжными источниками доходов. Великие державы мира относились к этому государству как к изгою, считая большевистскую Россию не способной вступить даже в небольшое геополитическое состязание. Для преодоления этих препятствий центр использовал один из немногих ресурсов, имевшихся в его распоряжении, — системы личных взаимоотношений. В начальный период существования послереволюционного государства «патримониальной» системе как средству укрепления инфраструктурных внутригосударственных связей отдавали предпочтение перед «бюрократической».

Это открытие помогает ответить на вопрос, на который долгое время не могли ответить страноведы. Если официальные бюрократические управленческие структуры спустя более десяти лет после Гражданской войны оставались слабыми и неустойчивыми, как удалось государству со слабой «инфраструктурой» осуществить столь всеобъемлющие экономические реформы в начале 1930-х годов? Именно в это время новое государство успешно развивало потенциал территориальной администрации и изъятия доходов. Хотя в этом процессе, несомненно, играли важную роль силовые методы и социальные факторы, ни то, ни другое не объясняет в достаточной степени, как новое государство создало административно-командную систему в регионах и управляло ею.

В контексте ведущейся сейчас в советологии полемики о «силах сверху» против «сил снизу» данное исследование предлагает альтернативное объяснение, согласно которому связи на основе систем личных взаимоотношений — это недостающий элемент головоломки, которую представляет собой советское государственное строительство. Более конкретно, переплетение неформальных связей на основе этих систем с официальными организационными структурами позволило новому государству распространить свою власть на огромные сельские и многонациональные территории на периферии. Данное исследование демонстрирует, что связи на основе систем личных взаимоотношений распространялись и горизонтально — по территориальным и институционным каналам, и вертикально — от регионов к центру. Более того, в нём показано, что эти связи, ориентированные вовне, использовались как неформальная социальная структура, на основе которой происходил обмен информацией, добывались ресурсы и координировалась деятельность. Такими средствами новое государство расширяло свою способность к управлению территориями и извлечению доходов.

И наконец в то время как с помощью «патримониальной» системы удалось укрепить инфраструктурную власть государства, это произошло дорогой ценой для руководителей из центра. Переплетение неформальных и формальных структур ограничивало «деспотическую» власть государственных руководителей в центре. Руководители провинциальных партийных комитетов косвенным образом отстаивали свои интересы в процессе принятия государственных решений с помощью своих покровителей из центра. Личные связи на основе систем, выходившие за пределы организаций, были сильнее бюрократических силовых механизмов и механизмов контроля центра. И стратегические позиции провинциальных партийных руководителей в процессе проведения в жизнь политики позволяли им получать доступ к ресурсам, распределяемым центром, которые, в свою очередь, использовались для укрепления их личных политических аппаратов в регионах. Эти основные ограничения на власть формировали взаимодействие между центральными и региональными действующими лицами в начале 1930-х годов, и именно их стремились изменить обе стороны в середине — конце 1930-х годов.

Конфликт между центром и региональными руководителями возник из-за методов коллективизации. Государственная политика коллективизации сельского хозяйства требовала от руководителей провинциальных партийных комитетов перестройки сельскохозяйственного сектора с тем, чтобы государство могло напрямую изымать в сельских районах зерно и другие сельскохозяйственные ресурсы. Провинциальные партийные руководители в принципе поддерживали коллективизацию и на практике, не останавливаясь ни перед чем, стремились к её осуществлению. Однако реализация этой радикальной политики привела к кризису, который превышал административные возможности региональных руководителей и создавал угрозу для выживания их политических аппаратов. Из-за этого кризиса руководители провинциальных партийных комитетов вступили в конфронтацию с центром из-за вопросов, связанных с методами коллективизации.

Однако этот конфликт был не просто политическим спором. Скорее он представлял собой внутригосударственную борьбу за власть, от исхода которой зависело, каким будет конкретный тип послереволюционного государства. Это не был конфликт между государством и обществом из-за того, будет ли режим демократическим или авторитарным. Это была борьба вокруг разных вариантов авторитаризма, отличающихся официальным разделением власти между правителем и элитой. В этом противоборстве руководители провинциальных партийных комитетов стремились к установлению протокорпоративного режима, в то время как Сталин хотел укрепления бюрократического абсолютистского государства.

Для протокорпоративного режима характерна упорядоченная и контролируемая деспотическая власть и персонифицированная и неконтролируемая инфраструктурная власть. Для создания этой системы провинциальные партийные руководители стремились упорядочить произвольный, по их мнению, процесс выработки правил и получить контроль над действиями региональной администрации. Таковы были условия, которых руководители провинциальных партийных комитетов хотели добиться от центра. Например, призыв Шеболдаева создать постоянный рабочий комитет в составе представителей центра и регионов для выработки политики коллективизации представлял собой попытку убедить Москву разделить с региональными руководителями полномочия на принятие решений. Сопротивление Косиора предложению центра о проведении региональных выборов наглядно отражало собственнические притязания провинциальных партийных лидеров на свой официальный статус руководителей регионов. По существу, это была попытка получить постоянные полномочия на основе «патримониальной» системы инфраструктурной власти.

Что касается центра, то Сталин стремился создать в новом государстве бюрократический абсолютистский режим. Этот тип режима характеризовался персонифицированной и неконтролируемой деспотической властью и рационализированной и контролируемой инфраструктурной властью. Попыткам центра создать такой режим противостояли не только руководители провинциальных партийных комитетов, но и несколько других подгрупп элиты. В частности, высшее командование Красной армии и красные директора промышленного административного аппарата демонстрировали те же «протокорпоративные» тенденции [611] . И так же, как и руководители провинциальных партийных комитетов, они имели доступ к неформальным ресурсам власти: личным связям, стратегическим позициям в политическом процессе и репутации элиты, основанной на службе в период гражданской войны. Они предпочитали тип режима, при котором власть официально распределялась между отдельными корпоративными органами в рамках государства.