Чтение онлайн

— Ты…

Вдруг предохранитель подался, и я понял, что палец соскользнул на спусковой крючок. Прогремел выстрел. Сквозь дым я увидел, как из его груди брызнула кровь. Он схватился рукой за рану и как подкошенный рухнул на землю. Я нагнулся над ним. Перевернул на спину. Каким жалким и растерянным было его лицо! Куда девались прежняя непреклонность и самоуверенность! В остановившемся взгляде застыл ужас. Если бы лицо его было наглым или злобным, я бы не сожалел о содеянном. Но бессилие и беспомощность моей жертвы потрясли меня.

За убийство я не понес никакого наказания, меня даже ни о чем не спросили. Но можно ли было стереть, вычеркнуть из памяти эту картину, которая до сих пор предстает передо мной в тишине ночи и заставляет содрогаться от ужаса?!

Второй рассказчик

Светало, когда я вышел из дому. В руках у меня был узелок с едой. Обычно я добираюсь до площади Фоузийе, там пересаживаюсь на четвертый. Опоздаешь на пять минут — попадешь в самую давку. Люди лезут через головы, ругаются друг с другом и с кондуктором. При посадке, того гляди, задавят, а втиснешься в автобус, и там не лучше — трясет так, что душа вон.

Не раньше чем через полчаса доезжаю до Моджассамэ[8]. Плохо, что автобус там делает круг. Приходится перебегать на другую сторону, к остановке автобусов, идущих в Кередж[9]. Там всегда много народу и мало автобусов. Особенно плохо с транспортом по субботам — ждешь дольше обычного. Иногда переводят автобусы с других линий. Но случается, водитель на полпути вдруг заартачится или сломается автобус — тогда всех высаживают прямо посреди дороги, и стой, жди, пока подойдет следующий.

Сегодня было то же, что всегда. Возле остановки расхаживал регулировщик — следил за порядком.

— Господин офицер, распорядитесь, чтобы подали какой-нибудь автобус! — возмущенно сказал я.

— Ты что, не видишь, что у нас нет машин! Была б машина, я и сам бы как-нибудь сообразил, — сердито покосившись на меня, ответил он и отошел в сторону.

Сев в автобус, я заметил на противоположной стороне улицы «джип», а рядом с ним легковой «бенц». Около машин о чем-то весело болтали офицер, контролеры и начальник автобусной станции.

— Афтабе-лаганов[10] сто пар, а на обед и ужин есть нечего! — сказал сидящий передо мной пассажир.

На работу я опоздал. Слава богу, инженера не было на месте, или, может быть, он не заметил моего отсутствия. Инженер у нас — препротивный тип, вечно придирается. Никогда не упустит случая поиздеваться. Но я не скрываю своей неприязни к нему, и, наверное, поэтому он со мной считается и никогда не пристает. Несколько раз я даже повздорил с ним, заступившись за товарищей, хотя было страшно при мысли, что меня выгонят с работы — и снова безработица, голод… Я-то еще как-нибудь проживу, а каково матери на старости лет терпеть лишения? Мог ли я допустить, чтобы она умерла с голоду? Ну а товарищи? Вступятся ли они за меня, если встанет вопрос об увольнении? Разве они посмеют? Они пока еще в своем уме.

Вот и приходится терпеть все эти унижения. Ничего не поделаешь.

Первый рассказчик

— Тебе что, нездоровится?

Я вскочил, очнувшись от своих мыслей.

— А в чем дело?

— Вот уже, целый час сидишь, уставясь в одну точку.

— Просто задумался, — закуривая, ответил я.

После обеда я отвел троих (столкнулись два автомобиля) в прокуратуру, захватив с собой акты, протоколы и все необходимые документы. Всю дорогу эти трое ругались и спорили так, что у меня голова разболелась. Каждый доказывал свою невиновность, как будто от меня зависела его судьба. До вечера я был свободен, но, к сожалению, ночью была моя очередь дежурить. Я подумал: не заглянуть ли домой и пообедать? Но решил, что потом уж очень не захочется снова выходить на улицу. Лучше вернусь насовсем после дежурства.

А пока побродил немного, поболтал с друзьями. Потом отправился в участок. Шел вдоль длинной улицы и думал, отчего это ее начинают прямо посреди пустыря и тянут куда глаза глядят. Асфальтируют, пока хватает терпения, проводят по обеим сторонам арыки, ставят фонарные столбы, и на этом работы кончаются. Потом люди строят дома кому где вздумается, а мы должны следить, чтобы их не ограбили. А как уследишь? Кругом полно глубоких ям, где легко спрятаться, особенно в темноте, и, улучив момент, напасть на полицейского и рассчитаться с ним за все.

Несколько дней тому назад мне пришлось ловить матерого грабителя, из тех, что очищают банки. Его выдал дружок. Когда мы погнались за ним, он спрятался в одной из таких ям. Двоих, подлец, уложил, пока наконец его не схватили. Потом мы нагрянули в дом их главаря. Ночью это было, так он выхватил из-под подушки пистолет и убил двоих наших, только тогда его пристрелили. Меткие они, негодяи! И было-то ему, сукину сыну, не больше двадцати четырех лет!

Я подумал о детях и о Зейнат, о ее вечном нытье. Правда, винить ее нельзя, ведь у нее пятеро, и все они ее терзают, все чего-то требуют. Иногда такого, что мы и купить-то не в состоянии. Но, поразмыслив, я прихожу к выводу, что и они ни в чем не виноваты. Вообще было бы несправедливо обвинять во всем детей или Зейнат. Но ведь я тоже не виноват. Разве я не делаю, что могу? Так кто же виноват? Вот это и занимало меня больше всего. Я хотел выяснить, кто же виноват в том, что…

Второй рассказчик

Подъехав к Моджассамэ, мы вышли из автобуса и, выяснив, кому в какую сторону, распрощались. Мы вчетвером решили пойти в кино. Это Хашем предложил, а мы охотно согласились. Я давно не был в кино. Мне порядком надоело изо дня в день возвращаться после работы домой, ужинать и ложиться спать, чтобы на следующее утро все начать сначала. Хашем говорил, что фильм потрясающий, из тех, что не могут не понравиться.

Мы перешли площадь, чтобы сесть в автобус. У ребят уже были билеты, и я пошел купить себе. За грязными стеклами киоска ничего нельзя было разглядеть. К тому же солнце светило прямо в глаза. Низкое окошечко было прикрыто большим куском картона. Виднелась только узкая щель, в которую я и бросил двухриаловую монету.

— Один! — сказал я в пустоту.

Из щели высунулась рука, схватила монету и скрылась. Затем появилась уже с билетом, сложенным пополам, и снова исчезла. Мне стало смешно и в то же время жутко, сам не знаю почему. Я вернулся к ребятам, и мы сели в автобус.

Сеанс начинался в половине восьмого. Мы успели съесть по бутерброду, потом вошли в кинотеатр и стали разглядывать фотографии на стенах и зрителей в фойе. Картину показывали в нескольких кинотеатрах, и похоже было, что машина с пленками опаздывала: целых полчаса давали рекламу. Наконец пошел фильм. Ну и потеха была смотреть на Хашема! Он подпрыгивал на стуле, размахивал руками, словно представлял себя на месте главного героя, этакого супермена с железными кулачищами.

Был одиннадцатый час, когда мы вышли из кино. Я все время боялся, что не будет автобуса. На той стороне улицы, на остановке, стоял один, двухэтажный. Мы бросились к нему, но из-за потока автомобилей перейти дорогу было невозможно. Хашем чуть не попал под машину, видно, он все еще находился под впечатлением фильма. Когда наконец, заработав несколько крепких ругательств, мы перебежали на другую сторону, автобус уже тронулся. Мы попытались вскочить на ходу, но не сумели. Пришлось ждать минут десять, пока пришел следующий. Водитель был из тех старичков, что ползут еле-еле. Лишь около одиннадцати он высадил меня на площади Фоузийе, друзья сошли раньше. Кругом было тихо и пустынно. В киоске свет не горел. Я понял, что автобусов больше не будет, но продолжал стоять и ждать. При мысли о том, что придется идти пешком, сердце сжалось, а о такси нечего было и мечтать. Это стоило бы минимум пять туманов, а у меня в кармане был всего один туман и горсть мелочи. Кошелек я оставил дома, побоялся, что растрачу деньги. И тут мне пришло в голову пойти на остановку Техран Парс — может, там будет автобус, да еще, на мое счастье, окажется сам Ахмад. Я был уже почти у остановки, когда дверь единственного стоявшего там автобуса закрылась и машина тронулась.