Чтение онлайн

— Простите великодушно… Но я забыл… — с виноватой улыбкой покачал он головой. Не мог покривить душой, притворяясь, будто помнит. К чему обманывать эту по всей видимости заслуживающую уважения, но все же несколько назойливую женщину, случайно встреченную тридцать с лишним лет назад?

— В позапрошлом году в газете я вдруг увидела вашу фамилию и сразу поняла, что это именно вы. Прочитала, что вы участвовали в работе Комитета ООН по окружающей среде в Женеве или Стокгольме, уж не помню сейчас. И после этого принялась повсюду выискивать ваше имя. Видела вашу статью в журнале «Наука и окружающая среда». Какая ученость! Вы стали крупным руководителем и большим специалистом, до чего же я рада за вас! И для меня почетно! Я уверена, что опорой для четырех модернизаций будут комсомольцы пятидесятых! Кто знает, может, вы станете заместителем премьера! Почему бы и нет?

Замахав руками, Лю Цзюньфэн уставился на нее, надеясь по выражению лица определить, насколько искренни эти комплименты.

— Извините, что побеспокоила, я знаю, как вы загружены. Осенью пятьдесят второго я поступила в пединститут, на китайскую филологию, в пятьдесят шестом распределили в Т., в среднюю школу. Ах, простите, я, кажется, слишком болтлива. Сейчас веду выпускной класс, ребята боятся, что не пройдут в вузы, и не видят в жизни большого смысла, груз раздумий-то им не по возрасту, крохам этаким. Читаю им горьковского «Буревестника», «Кто самые любимые» Вэй Вэя[39], сама слезы лью, а среди них сидят совсем равнодушные. Жизнь прекрасна, убеждаю их, а они не верят. А как-то, представляете, спрашивают — что прекрасного в вашей жизни? Ну и рассвирепела же я: до них не доходит, как я люблю свою работу, как жажду вложить в них веру в идеалы… Но по силам ли мне, козявке, встряхнуть их души! Как хорошо, что вы тут, ваш блокнот я уже показывала ребятам, и это взволновало их. Простите, вы мне протянули палец, а я всю руку хватаю. Может, вы придете к нам побеседовать с классом, минут десять, не больше, ну, даже и слов никаких не надо, пусть они только глянут, так сказать, живьем, простите мне мою грубость, на вас, большого человека, столь многого достигшего. Пусть поймут, что человек может чего-то достичь, только живи — масса дел ждет тебя, у жизни широкие горизонты…

Управляющий Лю был растроган — какая прекрасная душа у этой давно им забытой старой знакомой (пусть даже знакомство их фактически односторонне)! И все же… Черт возьми, он что, прибыл в Т. толкать речи перед школьниками? Служить живым экспонатом «большого человека»? Он же не черный орангутанг! Он не желает потакать этой примитивной страсти поглазеть на него. Его программа, всего на пять дней, расписана по минутам: отчеты, доклады, резолюции, связь с Пекином, да еще найти время уточнить кое-какие параметры в своих личных исследованиях. Какое-то интервью корреспонденту местного телевидения запланировано — скука смертная! Он инженер, номенклатура, а не бодисатва[40], исполняющий желания и простирающий свою милость на все сущее. Всем подряд пожимать руки не намерен, об избирательных бюллетенях не помышляет. Да и спохватилась гражданка слишком поздно.

— Невозможно, моя программа вся расписана, вот так, — отрубил он и собрался выпроводить гостью.

— А вечером? — чуть не заплакала учительница. — Посидите у меня немного, а? Я приглашу только старосту и комсомольский актив, приготовлю поесть, и вы скажете им несколько слов, ну, пока будете ужинать, а потом вернетесь к своим делам… Вот, правда, готовлю я не очень…

Он не успел отреагировать, как послышался громкий разговор, смех, распахнулась дверь — с протокольным визитом явились руководители провинции и города. Манеры у них были внушительные, голоса громкие. Они словно не видели, что в комнате есть кто-то еще. Лю Цзюньфэн и не заметил, как исчезла учительница.

V

Работы в городе Т. у управляющего Лю было пропасть. Совещания носили узкопрофессиональный характер, однако то и дело выходили за рамки специальных проблем. Обсуждали не только как применять технические новинки, добрую часть времени приходилось уделять и тому, как завоевать доверие руководства, как поднять активность масс, как разрешать диалектическое противоречие между охраной окружающей среды и расширением производства, режимом экономии, урегулированием экономики и так далее. Одним словом, «ключевое звено — контроль со стороны парткомов, дело пойдет, лишь если опираться на массы, идеологическая работа — предпосылка развития как охраны среды, так и производства!» Все это, вероятно, не входило в сферу его компетенции, но без подобных проблем не существовало ни одной профессии. Уж коли специалиста назначают руководителем — изволь большую часть времени отдавать вопросам, выходящим за рамки твоей специальности. Он трезво смотрел на все это, не роптал и лишь криво усмехался, в очередной раз выслушивая на совещаниях все эти банальные истины и истинные банальности.

Учительница Лу (или У?), не расставаясь с надеждой, звонила и звонила, и в конце концов он согласился прийти к ней на четвертый вечер, чтобы за ужином познакомиться со «сливками» класса, школьной номенклатурой, «в общем, не больше часа», предупредил он. Даже по телефону было слышно, как дрогнул голос учительницы, «взволнованной до слез», если можно так выразиться.

В суете удалось урвать время, целых полдня, на отдых — руководящие товарищи соответствующих ведомств провинции и города повезли его к старому буддийскому храму в Сосновых горах. Сопровождающие наперебой, точно это какая-нибудь модерновая скульптура из камня или стали, рекомендовали ему «чжоуский кипарис», стоявший тут с незапамятных времен династии Чжоу[41], наш, можно сказать, предок и даже с еще живительными соками, текущими в омертвелом стволе этого ископаемого. Когда-то, подумал он, удастся и в городе сделать воздух таким же чистым, как в Сосновых горах.

В 1954 году он тоже ездил в Сосновые горы, час прождал автобус у Большого западного моста, машины к храму тогда ходили раз в два часа. Автобус был набит так, что не продохнуть. А последний обратный рейс прозевал. Вернулся в город — столовые и магазины уже закрыты, даже частной лавчонки не сумел отыскать. Обшарил карманы, и полтора старых, твердых леденца стали его ужином. Древний кипарис истаял, а полтора леденца задержались в памяти, окрашенные былой восторженностью и радостной гордостью.

На третий вечер два руководящих товарища из провинции и города повели его на спектакль в жанре банцзы «Цин Сяндянь». Как-то в минуту отдыха он обронил в разговоре с референтом Чжао фразу: в 1954 году слышал-де тут два банцзы — «Посеченный камыш» и «Возвращение счастья и славы». И тот немедленно устроил билеты на спектакль. Это в Пекине столичные ганьбу обливают приезжих прохладной водицей, на местах же отношение к гостям что выдержанное вино. Классически простое, без излишних эмоций пение в банцзы исторгло у него слезы, он переживал за Цин Сянлянь, аплодировал Бао Хэйцзы[42], еще раз глубоко прочувствовав, сколь долго и страстно ожидал справедливых баогунов[43] народ. Но свою растроганность спектаклем этот моложавый руководитель нового типа, владевший иностранными языками, выезжавший за рубеж и для местной номенклатуры «по-заморски» образованный, квалифицированный, сумел без всякой нарочитости преподнести как волнение, вызванное отношением к нему здешних товарищей. Неудивительно, что хозяева сочли его вполне своим человеком.

Он старался найти нужный тон во всех этих церемонных беседах, протокольной суете. Нельзя забывать, что он только-только поднялся наверх и на ногах стоял еще нетвердо, так что укрепление добрых отношений на местах имело для него прямо-таки политическое значение — быть может, в реализации его программы охраны среды гораздо большее, чем, допустим, установка нескольких десульфирующих пыле- и дымоуловителей.

Наутро после спектакля на совещании начальник управления Ван пригласил его к себе на домашний ужин — «в компании», так сказать, со вторым секретарем парткома провинции Ли, заместителем председателя провинциального правительства Чжао и мэром города Чжу. Отказаться он, разумеется, не мог. Но как быть с учительницей Лу (или У?), чье приглашение он уже принял? Ничего другого не оставалось, как пренебречь дневным сном[44] и, выкурив пару послеобеденных сигарет, ринуться в школу № 1 разыскивать учительницу Му. Она, оказывается, не Лу, не У, не Чу, а Му — это он выяснил у школьного персонала, когда расспрашивал, где та живет. Учительница хлопотала на кухне. Медленно передвигался, заторможенно реагируя, ее муж, недавно переведенный сюда откуда-то. Поговаривали, что он наглотался метило-ртутных испарений. Домишко у учительницы был маленький, ветхий, а на стене висел выцветший портрет Зои[45], видимо чей-то давний, еще от тех времен, дар. Неужели она все еще живет в пятидесятых? Рядом — факсимильная каллиграфия Лу Синя. И кактус, слишком величественный для этого дома и его обитателей.

На беседу с ней и мужем времени уже не осталось, он успел лишь выразить сожаление, что не имеет возможности встретиться, как она хотела, с ее учениками. Через двадцать минут управляющему Лю надлежало занять почетное место в президиуме очередного совещания по охране среды. Предстоит выступить с обобщающим докладом. Текст — в папке для бумаг. Папка и помощник — в «шанхае» у входа. Он распорядился мотор не глушить, и тот сейчас тарахтел под окнами учительского дома.

— Спасибо, что все же заглянули к нам в школу, я непременно расскажу об этом ребятам! — На ресницах учительницы сверкнули слезинки.

Ужин прошел весьма успешно, способствуя и отдохновению, и делу. После второй рюмки секретарь Ли стал проще, ближе, раскованней. Приезд старины Лю, заметил он, окажет значительное воздействие на работу по охране окружающей среды в провинции. Пересмотрим и распределим сумму отчислений из бюджета, проинформируем провинцию. Он лично — полностью за сотрудничество с учреждениями, которые возглавляет управляющий Лю, и вот вам пример эффективности работы — теплоэлектростанция, куда пришли и успех, и новая техника, и идеи, и материалы. Секретарь всесторонне обыграл этот пример. А затем, похлопав старину Лю по плечу, с чувством произнес: