Чтение онлайн

Да, нынешней молодежи уже не по душе лирические синьтянью, которые Юнь Фанфан наполняла почвенным духом! О небо! Эта молодежь, чья душа отравлена десятилетием смуты, ни во что не верит, легко отбрасывает все замечательное, революционное, народное, массовое…

Что же делать? Что делать? Нам, дочиста ограбленным, предстоит много работы, реформ, перед нами полноводная река, бурный разлив — как тут не помутиться голове? Каким образом суметь сохранить былую чистоту дистиллированной воды сосуда? Но зачем же видеть во всем черноту, желать, чтобы время повернуло вспять? А как постичь разумность? К новому ли ведет то, что непривычно старикам? Разве можно преобразить мир, ничего в нем не меняя, далеко ли мы так уйдем? Почему лишь прошлое стоит перед нашими глазами и не замечаем мы ни настоящего, ни будущего?

VIII

— Мы состарились. И с этим ничего не поделаешь. А пока мы стареем, подрастает новое поколение, строится новая жизнь. Нам, конечно, не хочется считать себя стариками, ведь сколько предстоит еще сделать. Многое надо оставить молодежи — богатство, мудрость и уж тем более примеры, образцы… — медленно, мягко заговорил Ли Чжэньчжун, дождавшись, пока Юй Вэйлинь успокоится и ей станет стыдно своих слов.

— Какой молодежи? — тут же вновь взвилась Юй Вэйлинь. — Современной? В состоянии ли она подхватить эстафету? Это еще надо посмотреть!

Не все мог принять Ли Чжэньчжун в этом тезисе. Нравится тебе молодежь или нет, но будущее принадлежит ей, это факт несомненный, ни от чьей воли не зависящий. Единственное, что мы можем, — постараться передать «эстафету» лучшим, в наилучшем виде и в нужный час, но в самом этом процессе сомнений быть не должно.

— Хм, да я бы так и не сердилась сегодня, не будь этой молодежи. До смерти зла!

Ли Чжэньчжун вопросительно поднял на нее глаза.

— Общественные нравы сейчас возмутительны, — сердито выдохнула Юй Вэйлинь. — Возвращаюсь я из комиссии по проверке дисциплины, смотрю, у озера на скамейке сидит парочка, день в разгаре, а она привалилась к нему, он гладит ее волосы — тьфу, глаза бы мои не смотрели! Ну, подошла я поближе, покашляла — и ухом не ведут, будто меня тут нет. Встала перед ними — свое продолжают, даже глаз не подняли. Не стерпела я и выдала им: «Мерзко! Слов нет!» Парень ничего не ответил, а девка меня же и обругала…

— Обругала вас? Как же? — Ли Чжэньчжун не понимал, зачем она вообще затеяла эту историю.

Юй Вэйлинь поколебалась в нерешительности, но потом ответила:

— Все так же развалясь, девица подняла на меня глаза и спросила: «Ты что, больная?» Ну скажите, что делать с сегодняшней молодежью?

У Ли Чжэньчжуна брови полезли вверх, он опустил голову и не знал, смеяться ему или плакать.

— Кхе-кхе, а стоило ли все это принимать всерьез? — без нажима посоветовал он ей. К чему, правда? Деликатно помогая Юй Вэйлинь спуститься с лестницы, вежливо отказался от приглашения зайти к ней «отведать пиалу лапши с чилимсом». После чего отправился в столовую. Где взял стакан виноградного вина, так называемого сухого, не сладкого, с легкой кислинкой, и у него взыграл аппетит. Сладкое — это для детишек.

Кто знает, почему то, а не иное задерживается в памяти? Весь ужин перед его глазами как живая оставалась сестра Юй, так что это у них была как бы общая трапеза. Нижние веки у нее набрякли и отвисли. По щекам змеились морщины, удлиняясь и углубляясь в минуты дурного настроения. А когда она начинала говорить, волнуясь, рот западал, точно она что-то сосет. Неужели это старческое — жалеть себя, убиваться и прошлым отгораживаться от сегодняшнего? Ведь вся эта «зловредность нынешних времен», в которую она тычет пальцем, всего лишь откровенный эгоизм невоспитанных юнцов.

Нет. Сюмэй даже перед кончиной так не брюзжала. Отнюдь не во всех проблемах разбиралась Сюмэй, не всегда видела перспективу. Но она была исполнена любви — к жизни, работе, молодежи, ко всем товарищам вокруг. В ней не умирала какая-то наивная вера. «Все будет хорошо», — любила она повторять. И верила, что все будет хорошо, как люди верят, что зима непременно сменится весной, а когда отцветут цветы, загустеет листва в кронах. Даже серьезно заболев, она не говорила о своих страданиях и оставалась спокойной до самого конца.

Лишь теперь Ли Чжэньчжун постепенно начинал осознавать, за что всего больше любил Сюмэй. Оказывается, любовь не имеет объяснений, да и не требует их, ибо это не алгебраическое уравнение. Сейчас Сюмэй, этот тихий, спокойный большой ребенок, вспомнилась особенно отчетливо и выпукло, как барельеф, оттененный капризами сестры Юй. Сюмэй никогда не сердилась, не взрывалась. Быть может, ее недостатком была излишняя робость — даже петь громко стеснялась… Ах, отчего он не сказал ей все это при жизни?! Они оба были так замотаны, что даже свободными вечерами говорили все больше на серьезные темы.

…Тот незабываемый конец недели в декабре 1956 года! Они в квартире вдвоем — и без единого телефонного звонка, без визитов, без документов, требующих резолюций, без материалов, ожидающих указаний, без сводок, бюллетеней, отчетов. Вечер принадлежал только им двоим. Они в расцвете лет, полны сил, ему сорок два, ей и сорока не было — воистину золотое время и золотой возраст! Тем не менее весь вечер они проговорили о Египте, Ближнем Востоке, Суэце. Неужто, с долей недоумения подумал он, египетские проблемы и в самом деле были настолько важными, неотделимыми от любви и семьи?..

После ужина Ли Чжэньчжун неторопливо вышел из гостиницы. Миновал поля, вдыхая воздух, настоянный на запахе пшеницы, с легкой отдушиной удобрений и свежего дыхания гор и озер, пересек асфальтированное шоссе, прошел вдоль парка Хуаган и вышел на дамбу Су Ши. По берегам Сиху росли ивы — какие-то не такие, как всюду, в последних лучах заходящего солнца они казались необычно тонкими, кроткими, притихшими. Их слабость и чувственное помахивание ветвями, пышность и таинственность, свежесть и простота — все это напомнило Ли Чжэньчжуну само человечество с его неиссякаемостью и слабостью, никогда не завершающимся развитием и неисчерпаемым энтузиазмом, напомнило поток ощущений собственной жизни — слабых, но близких, которых трудно избежать даже мужественному борцу. Неиссякаемость человечества приветствуют тонкими ветвями плакучие ивы, без слов открывая душу, переливаются светлые воды, поутру голубовато-зеленые, а потом ярко-желтые, оранжевые, коричневые, фиолетовые, многозначительно улыбаются из мрака ночи, лишь взору влюбленного являя свою покорную изменчивость.

Это нелегко — нести бремя красоты. Нежной, умиротворенно-величавой, меланхоличной, неповторимой красоты Сиху, от которой у Ли Чжэньчжуна поначалу перехватывало дыхание. Ему, старому коммунисту, всю жизнь отдавшему пламенной революции, служаке, проведшему жизнь в борьбе, сотрясшей небо и землю, в ратных подвигах, кидавшемуся в бой с лозунгами на устах, под градом пуль, познавшему на жизненном пути победы и поражения, славу и страдания, эти красоты были в общем-то чужды. «Я не праздный гуляка, и беззаботности в таком количестве у меня никогда не было!» — бурчал он, приехав в Ханчжоу.