Чтение онлайн

— Ошпариться не боишься? — спросил Ли Чжэньчжун.

— Ошпариться? Да, можно. А, пустяки! Тут надо кое-что изменить, котел стоит слишком близко, воздух портит. Ну разве это дело?!

— Исправлять нам придется слишком многое! — задумчиво подхватил Ли Чжэньчжун. — Слушай, что происходит: столько сидим с тобой, а ты не закуриваешь?

— Курить? Давно забыл об этом! Лет двадцать еще протянуть надо, на модернизацию взглянуть! Во всем люблю последовательность. Отказаться от курева было нелегко, но уж раз бросил — ни единой затяжки, чтоб никакая контрольная комиссия не подкопалась! Ха-ха-ха… Оставляю вас, командир. — Чжан Цинь поднялся, белоснежным платком вытер потный затылок и уже совсем было шагнул прочь, но вдруг доверительно склонился к Ли Чжэньчжуну. — Вы сказали, старина Ли, что остановились в «Доблести»? А рядом, в Сююани, живет товарищ Юй Вэйлинь, знаете ее?

— Да-да, встречались когда-то в освобожденных районах, — кивнул тот.

Чжан Цинь вновь сел, лицо исказилось гримасой — то ли улыбнулся, то ли всплакнуть собрался.

— Помогите, прошу вас. Дело в том, что гостиничный комплекс, куда входит и парк Сююань, передан в нашу туристическую систему, а сестра Юй уперлась: останусь в Сююани, не желаю переселяться. Это же парк, туда билеты уже начали продавать, в доме, где она живет, предполагается сделать буфет, а она не дает. Государство в убытке, и немалом. Когда мы предложили ей переехать, она раскричалась, пошла жаловаться, что мы-де продаем родину иностранцам, стали маклерами капитализма да ревизионизма. Какие только ярлыки не сыпались!.. Может, намекнете ей? И по стажу, и по должности вы выше, чем она, намекнете, может, послушается…

— Так она, кажется, из этих мест? Почему же приходится в Сююани жить? Своего дома нет, что ли?

— В «культурную революцию» ее дом заняли, в семьдесят седьмом, вернувшись наконец в родные края, она подняла шум. Вы же ее знаете. Чуть что — сразу в бой: за должность, квалификационный разряд, машину, возможность подать доклад наверх, попасть в объектив телекамеры, на обед с иностранцами… Из-за своего дома принялась бомбардировать письмами ЦК, парткомы провинции и города, крайком, рыдала в кабинете первого секретаря, вот и поселили ее временно в Сююани. Она, конечно, была вне себя от восторга. Ей, оказывается, сначала предложили номер в «Доблести», но ее, видите ли, этаж не устроил, лифт ей противопоказан — какой-то метроптоз, а то и инфаркт грозит… Тогда ей дали на выбор пару домов, но оба не понравились… Ну ладно, ладно, — сменил тему Чжан Цинь, видимо заметив, как нахмурился Ли Чжэньчжун, — вы на отдыхе, не забивайте себе голову этими капризами. Ногу кулаком не перешибешь. Все решает ЦК партии, дом в Бэйдайхэ в семьдесят девятом передан уже управлению туризмом, появились новые «Положения»… Единственное, что меня беспокоит, — как бы эта дамочка себя не осрамила! В глазах партии!

И он торопливо пошел прочь. Ли Чжэньчжун заметил, что в другом углу чайной его ждали двое — видимо, подчиненные. Так что здесь Чжан Цинь появился, конечно, не ради кружечки чая Драконова колодца. Ох уж этот разлюбезный «универсал», суетный, не раз обруганный, — почти час отдал беседе со мной. Старая боевая дружба — что выдержанное вино: чем дольше стоит, тем крепче становится!

Но что произошло с Юй Вэйлинь? В те давние времена, кажется, не была такой взбалмошной, напористой, сверх меры энергичной? Видимо, переменилась.

И он покачал головой, не слишком веря в это.

Порыв ветра принес аромат свежей листвы и пение птиц. Да, постарел он, сник — столько времени не обращал внимания на склоны, поросшие тихим леском. Когда голова бывала забита мыслями, когда его занимали дела или беседы, он всегда забывал, где он, что с ним. Сидит тут бог знает сколько, но ни бодрящий дух листьев, ни сладкое пение птах не дошли до его сознания.

Покачивая головой, он прикрыл глаза — и ощутил страшную усталость. Чжан Цинь вернул его к воспоминаниям, к привычной энергии, к суете. К духу хлопотливой, беспокойной, суматошной жизни. Полной противоречий и обид, упреков и распрей. Устремленной к новому и постоянно создающей это новое. Вот покинул он передовую, отправился подремонтировать бренное тело, в сущности, в преклонные уже годы удалился на покой, к птичьему пению и лесным ароматам, горной красе и к глади озера, а не отгородиться от партийных забот, от жизни народа, от треволнений бытия!

VII

После обеда Ли Чжэньчжун прилег, долго лежал и не понял, заснул или нет, однако и это для старика наслаждение. Перед глазами все искрилась гладь озера, колыхались ниспадающие ветви ив, теснились гряды гор, пламенели азалии, простирались водные просторы, клубился дым. Потом это стало отодвигаться, отдаляться, рассеиваться, истаивать, и он очутился в пустоте неба — то ли в самолете, взлетающем или идущем на посадку, то ли на взмывшей вверх, но твердо стоящей на земле древней пагоде — и упивается нетленными просторами родины.

Потеплело, окно и дверь на балкон были распахнуты. Лежал, впитывая множество шумов, обычно не воспринимаемых. В усталой дреме слух, освободившись от контроля сознания, на удивление обострился и стал фиксировать самые разные звуки, летящие по воздуху. Где-то вдали шумели, забавлялись, ссорились, ругались, плакали, вопили и вновь играли и визжали от удовольствия ребятишки. Много забавного услышал Ли Чжэньчжун, порой даже задевало что-то, кое-что пытался запомнить, считал, что все ясно, а потом оказалось, ни словечка не осталось в памяти. Так, детская возня да еще какие-то железные стуки, вероятно со стройки. Пообедать рабочие не пошли, ревели клаксоны, то протяжно, то отрывисто, в каком-то далеке раздался гудок паровоза… из всего этого и складывался немолчный ритм трудового процесса. Отрадно, что так трудолюбивы, так педантичны в работе китайцы. Чуть покалывало сердце, потом отпустило. Зазвонил телефон. За стенкой или там, у дежурного? Кто-то снял трубку, прокричал несколько раз по-китайски «вэй, вэй», затем сказал «хэлло», видимо, звонил иностранец; над головой передвинули стул — скрежет так резанул, будто Ли Чжэньчжун вдохнул наркотиков. Смех. Кто это? Смеются обычно молодые, но, бывает, и старики, если не расстались еще со здоровьем и бодростью. Ли Чжэньчжуну тоже захотелось посмеяться, и он в самом деле славно посмеялся — не издав ни звука. Раздражал какой-то шум. Кран? Водопад? Вода в ванной? Кто-то пошел через речку вброд? В «школе 7 мая» заступившая вечерняя смена поливает озимые? Какое-то жужжание: пчела? Скорее, мотоцикл, нет, пожалуй, не мотоцикл — самолет, военный. Прекрасное чистое небо таит в себе конфликты и угрозы, и поэтому кружат здесь военные самолеты; привет тебе, летчик! И вновь щебечут птицы, шумят дети, приставая к матерям, трезвонит телефон, шуршат шины, смеется молодежь, а потом все стихает — никаких звуков:

У-чи-тель-Ли!

— Да здесь же я! — закричал он громко (или показалось, что громко). Бам-бам-бам, сильно загрохотали в дверь, будто ломился грабитель, он даже на миг смешался, потом сообразил, что стучит коридорный, встал, открыл дверь, тот внес его полдник: чашечку укрепляющего лотосового аррорута и пару кусков пирога — таким образом гостиничная администрация выказывала особое внимание к его больному желудку. Он взглянул на часы: ого, уже три.

Перекусив, попытался вспомнить, что за крики ребят врывались в его сон. Что они кричали? Он же все это, казалось, отчетливо зафиксировал. А сейчас не может вспомнить ни слова. Отдохнул, теперь пора за мемуары садиться. Один старый приятель, эрудит, советовал ему писать не пером, а кистью — это и успокаивает, и позволяет сосредоточиться, отбросить лишние мысли, своего рода психотерапия. Взмах кисти — черта вниз, откидная влево, вправо: так он вспоминал свою жизнь перед антияпонской войной, в бурях студенческого движения за спасение Родины, напевал «мой дом — в Дунбэе, на берегах Сунгари, где в лесной глуши таятся угольные рудники…» и со слезами на глазах рассказывал, как сорвал голос, агитируя за бойкот японских товаров, описывал обыски, костры, трескучие морозы, пронизывающие ветра. Вот дошел он до того митинга за спасение Родины, на котором впервые расписался кровью. Было ему семнадцать. Революция взволновала молодежь, а без молодого волнения не было бы и революции! Вот прогоним японских чертей, и все будет расчудесно! Вот разобьем эту развалину, чанкайшистскую армию, и все будет расчудесно! Вот сокрушим правых, очистимся от спеси, чиновности, изнеженности, упадничества, озлобленности, от всех этих «пяти нездоровых проявлений», и все будет расчудесно! Вот перебьемся еще три года, перегоним Англию, догоним Америку, преобразим страну, и все будет расчудесно! Вот проведем «четыре чистки», завершим движение за социалистическое воспитание, и все очистится, похорошеет, все будет как надо! В долгих битвах китайский народ перевернул землю и небо, правда, в пафосе свершений слегка перестарался и глупостей натворил, но в общем вошел в новый исторический этап.

Спустя полтора часа у Ли Чжэньчжуна заныла рука, да и режим требовал закрыть тушечницу, осушить кисть, надеть на нее колпачок и положить в недавно приобретенный изящный, красивый, неправильной формы футляр…

— Ну, хватит! — невольно вздохнул он, обрывая воспоминания о том, как в молодые годы председатель Мао декламировал «Весну в садах Чанша». Теперь он покоится в хрустальном саркофаге в мавзолее.

Скрип двери вырвал Ли Чжэньчжуна из прошлого, и какую-то долю секунды он не мог понять, что произошло, показалось, что по затылку ударили чем-то твердым, он отпрянул, не удержал равновесия и очутился на полу, в глазах потемнело, сердце замерло. С трудом поднялся, осознал, где находится, услышал бешеный стук собственного сердца и увидел в распахнутых дверях пожарника, врывающегося в комнату. Лишь спустя время он сообразил, что это не пожарник, а Юй Вэйлинь, о которой утром они говорили с Чжан Цинем.

Почтенная Юй была на год старше Ли Чжэньчжуна, ей в этом году исполнилось шестьдесят восемь. Но она не согнулась — прямая, высокая. Плоское лицо — в густой паутине морщин. Иные врезаны временем, но другие, похоже, добавлены не бурями жизни, трудами, волнениями, раздумьями, а чем-то вроде переживаний от горького лекарства или страданий от прикусанного языка. Зрачки в больших глазах не двигались. Пепельные волосы собраны за ушами. Прибавьте к этому полушерстяной френч — ну прямо старый, солидный номенклатурный работник, перед которым можно лишь трепетать. Вид весьма и весьма бодрый, правда, голос слегка дрожит да слова путаются — как говорят, Ли надевает шапку Чжана.

До «культурной революции» она руководила органами пропаганды, после разгрома «банды четырех» ее хотели поставить во главе одного управления, но она отказалась — это-де понижение — и потребовала объяснений, за какую такую провинность понижают. Тогда ей предоставили руководящую должность в НПКСК[56], она было согласилась, но сердито заметила Ли Чжэньчжуну:

— Затирают, это же ясно! Решили подвесить в пустоте. Делают вид, будто это повышение, а на самом-то деле понижение.

За двадцать дней пребывания тут Ли Чжэньчжун частенько беседовал с почтенной дамой. О военных годах, о лекциях, на которые приходили со складными стульчиками, об агитации среди пленных, политических тенденциях, о Мао Цзэдуне, Чжоу Эньлае, Лю Шаоци, о пещерах Яньани, о санитарном отряде, о нелепом экстремизме во время «трех чисток» и «трех выправлений».