Чтение онлайн

Смерть Сюмэй словно обдала его ледяным душем, он дрожал так, что зуб на зуб не попадал. До костей пробирал холод, и он начал подпрыгивать — аж в глазах потемнело… А потом вылез из-под душа, обсох, согрелся, взгляд очистился, и необыкновенное спокойствие воцарилось в душе. Все виделось четко, ясно, реально. Словно не только его, а весь мир, всех людей и предметы — все омыл ледяной душ.

Вот почему, когда врачи категорично заявили, что необходима немедленная резекция желудка, ибо не исключены необратимые изменения стенки, он не пал духом и даже шутил. Заявил врачам, что нечего мямлить, утаивать что-то от него, старого коммуниста, революционера, ответработника, закаленного кровью и железом. Рождение, старение, болезни, смерть — путь нормальный. Когда его везли в операционную, он сам поразился, как внутри все легко и спокойно. А ведь последние два года с грустью думал о том, что, всю жизнь отдав трудной борьбе, так и не увидит родину по-настоящему цветущей и могучей. Он пришел в ужас, обнаружив, что зрение ослабло настолько, что в столовой меню прочитать не может, строчки сливаются, бывало, вверх ногами держал, так что официант начинал сомневаться, грамотен ли он; оказалось, что от него ускользают самые простые слова: Ли называл Чжаном, газету — документом, а прилавок — коробкой; стало ясно, что память уходит катастрофически: читает информационный бюллетень и начисто забывает только что прочитанный абзац, бормочет какие-то слова, а что собирался сказать — не помнит. И вот теперь, когда врач дал ему наркоз и принялся отсчитывать: «Раз, два, три», душа его вдруг прояснилась. Все может случиться, но позади у меня единственно возможный, самый верный, самый действенный путь — революция, которой я отдал всю жизнь, не отклоняясь, не колеблясь. И не жалея себя. Увы, в жизни много дурного, Китай пока не разбогател и не обогнал других… Все это будет — завтра.

Когда он вдохнул наркотические пары, в голове загудело, будто по нервам — натянутым струнам — прошелся властный смычок… и он заснул.

Очнувшись, увидел врача, медсестру, а рядом — своего секретаря, начальника, сына и дочь. Вторая, младшая, служила в армии и не успела приехать. Он был слаб и немощен. Ему показалось, что и родные, и коллеги, и друзья уже подготовились к тому, что он больше не откроет глаз. Они его любили, они заботились о нем, желали выздоровления и ради этого шли на все, и все же, засни он тут навеки, это был бы естественный и вполне терпимый ход вещей. Не насилуя себя, он смежил веки, отдыхая, и слабой улыбкой ответил на их заботливые вопрошающие взгляды. Он благодарил их, понимая, что перед тем властным смычком не только они, но и знаменитый терапевт, хирург, фармацевт, анестезиолог, медицинские сестры — все бессильны.

Ли Чжэньчжун стал быстро поправляться. Гистология показала, что клетки стенки желудка не имеют признаков ракового перерождения, и все подозрения на возможность метастазов были отметены. Операцию провели тщательно, осложнений не возникло. Условия для высокой номенклатуры в госпитале были отменными, поводов нервничать, паниковать, падать духом, волноваться, страдать и уж тем более закатывать истерики у него не появлялось. «Вы образцовый пациент», — сказал ему врач и объяснил, что еще лет пять-семь можно нормально работать.

Однако первое, что он сделал, встав с постели после операции, — написал второе прошение об уходе на покой. Первое подавал в конце семьдесят девятого, когда печально подсчитал, какая уйма всяческих «постов» в комитете, где он занимал должность зампреда. А уж в подведомственных учреждениях, компаниях, управлениях, отделах командиров стало больше, чем солдат, — бывает, три начальника руководят одним подчиненным и тянут резину, ставят рогатки, отфутболивают, а все фактически проворачивает один работяга. Смех и грех, только начни реформировать — увязнешь. Как-то он сидел на симпозиуме, так добрая половина жаждавших выступить ученых и администраторов их системы оказались столь дряхлыми старцами, что тексты выступлений пришлось зачитывать диктору. Из каждых десяти одному для передвижения требовалась чья-то помощь или специальное кресло-каталка.

Надо подать пример, подумал он, — передать смену молодым и крепким. Написал прошение об отставке, однако препятствий возникло больше, чем предполагал. Одни решили, что он просто не сработался с первым номером или сам захотел занять первое кресло. Другие — что в свои шестьдесят пять он сделал это в пику тем, кто годами постарше и здоровьем поплоше. А кое-кто вообще понял это как трюк — чтобы зарплату подняли. И ведь именно те субъекты, что судили-рядили за спиной, разносили провокационные слухи о распрях между ним и главой учреждения, — именно они то и дело подходили к нему, притворялись заботливыми и тактично увещевали, что-де ни к чему лезть на рожон из-за того, что первое лицо что-то сказал не так или сделал не то, надо быть выше этого, уметь, как говорится, управлять лодкой в животе канцлера… Хоть плачь, хоть смейся. «Мы всегда считали старину Ли порядочным человеком», — посмеивались субчики, будто бы целиком и полностью стоя на его стороне, радея о делах, дабы ко всеобщему удовольствию все и уладить. Подлаживались к нему, сочувствовали, а на самом деле коварно и упорно толкали к разногласиям, которые уже становились реальностью.

Но сейчас у него появились достаточно веские доводы. Жаль, правда: почему для этого необходимо было потерять здоровье, расхвораться, как бы принять эстафетную палочку после траурной церемонии? Лес не так обновляют, молодые саженцы должны прижиться задолго до полной вырубки старых деревьев — только тогда не гибнет лес, вечно пребывая в буйном росте, только в таком лесу не смолкает пение птиц, и только такой лес дает древесину и для строительства высокого дома, и на мебель в этот дом. «И нам принадлежит этот мир, и вам, но останется-то он вам». Ли Чжэньчжуну придется отойти на задний план.

Отставку еще не утвердили, но согласились предоставить ему отдых «в перемене мест». Уже не на «посту», хотя и без резолюции, а привычки руководить с больничной койки он не обрел. В результате, подлечившись, смог исполнить заветное: поездить по своей прекрасной родине и в каком-нибудь санатории засесть за мемуары.

Вот так по весне 1981 года, когда пошли в рост травы и распелись птахи, он и объявился у подножия пагоды Шести гармоний на берегу реки Цяньтан.

Осилит ли? — спросил сам себя, припоминая, что же сказал тот седобровый старец, побуждая его двинуться вверх? Что имел в виду? А, вот что: «Наверх! Разок поднимешься — все меньше останется».

Разок поднимешься — все меньше останется; истина не только для пожилых, но лишь в преклонные лета такое может прийти в голову. Безрадостно, но достаточно ценно. Представим себе на миг, что жизнь беспредельна и каждый, отмахав миллионы лет, имеет впереди еще миллионы миллионов и на пагоду Шести гармоний может подняться несчетное число раз, — какова цена такой жизни? И каков будет смысл в подъеме на пагоду Шести гармоний?

Но жизнь — предельна и даже, пожалуй, слишком коротка. Для Ли Чжэньчжуна вопрос стоит иначе: не «разок поднимешься — меньше останется», а только разок — и все, и если сейчас не подняться, то дальше возможности не представится.

Он влился в поток карабкающихся вверх и ступил на лестницу. Несмотря на зажженные лампы, после яркого солнца она показалась мрачной. Тесно сжатый рокочущим, плещущим потоком, он невесть сколько времени карабкался вверх, обливаясь потом и света белого не видя, задохнулся и уже начал сомневаться, мудро ли поступил, решив все же взбираться. Сзади к нему прижимался, чуть не упираясь руками, какой-то юнец, а деться некуда, потому что сверху, толкаясь, стекал встречный поток. Ужасно узкая лестница! Уж сколько ступенек он отмахал, а и до первого балкона не добрался, так как же осилит все семь этажей (тринадцать, если смотреть снаружи)? Эксперимент, похоже, преждевременный, ограничимся самым низким уровнем, и на сей раз довольно… И только он подумал об этом, как впереди мелькнул свет, ход выровнялся и расширился — они вышли на первый круговой балкон.

Окно за окном, и в каждом свой прелестный, полный очарования вид. Юная парочка, прижавшись друг к другу, любовалась рекой Цяньтан: контражурная фотография, эмоциональная и изысканная. Ли Чжэньчжун уловил, как они горячо выдохнули: «Хорошо-то!» — и неспешно направились к следующему проему, чтобы насладиться с другого ракурса. Ли Чжэньчжун занял их место и узрел за окном бесконечность мироздания. Могучая Цяньтан, разлившись чуть не на тысячу ли, казалась совсем близкой, и незыблемо высился над ней мост. Разумеется, размах не тот, что у Большого Нанкинского через Янцзы, который взлетает в небеса, чуть не покидая землю, взметнувшийся над просторами родины, но ведь здесь первый современный мост, построенный собственными силами наших инженеров и рабочих. Ли Чжэньчжуну было десять лет, когда его начинали строить, это история, от нее не отмахнешься!

Он шел по галерее, и разрозненные пейзажи в проемах соединялись в панораму. Вздох изумления исторгали горы, вон там. А какие раскидистые деревья — утепляющий склоны покров! Клены красны, как зоревые облака, сверкают листья камфарных деревьев, тисовые листы тяжело набухли, а у платанов только-только вытянулись. Все так густо, тесно, наполненно, вознесенные вверх изломанные кривые заштриховали каждый квадратный метр и земли, и неба… Все вместе — единая колышущаяся, живая, пышная зеленая масса, и она, точно мягкая морская волна, поддержала его, успокоила.