Чтение онлайн

«Есть ли у тебя ответы?» – подумал он.

Он поднялся на крыльцо, прислонил мачете к косяку, вошел в коридор, касаясь пальцами шершавой штукатурки, и, дойдя почти до конца, нащупал глубокую борозду. Колберн остановился, отступил и увидел фигуру из палочек, вырезанную на стене, а под ней кучку беловатых обломков. Фигура была почти с него ростом. Овальное лицо без глаз и рта. Он провел пальцами по одной руке, по другой, вдоль тела, по ногам.

Колберн взглянул на открытую дверь в конце коридора, проверяя, на месте ли мачете. И снова спросил дом. Есть ли у тебя ответы? Мне нужен только один ответ. Что-то одно. Ты стоишь здесь так долго, все знаешь. Помоги мне.

На долину надвигалась буря, капли дождя ударили по листьям, ветер запел в лианах, и Колберн прислушивался, не скажет ли дом что. Столькие утверждали, что слышали голос долины, и может быть, она говорила и со мной, но сейчас «может быть» недостаточно, мне нужен ответ, мне нужно знать, где она. Он повторял свои вопросы, надеясь на ответ, и когда голоса долины зазвучали в хоре дождя и ветра, он поднял руки и прижал ладони к фигуре из палочек, уронив голову и закрыв глаза. И дом заговорил.

Я такой же, как ты, сказал он. Я так одинок. Погребен во времени. Так далеко. Когда-то здесь звучали голоса. Звучал смех. Зимой я давал им огонь, из моей трубы поднимался дым и уносился в ночь, к звездам, как свидетельство моего существования. Весной по моим полам топотали детские ножки, вокруг рос шиповник и расцветал пышным розовым цветом, а когда шел дождь, они стояли на крыльце, подставляя руки под струи воды с крыши, и брызгались, и дурачились, как и положено детям. Иногда плакали дети, иногда печалились мать и отец, но это никогда не затягивалось надолго, и я обнимал их, и они обнимали друг друга, но однажды они ушли и больше не вернулись. А я все ждал, и шли годы, и падал дождь, и приходила жара, и внутри меня гнездились птицы, и волк затаскивал свою добычу на мое крыльцо, но я верил, что они вернутся. Но никто так и не вернулся, а потом, спустя годы, я смотрел, как по холмам ползут лианы, как без разбора опутывают долину, и деревья, и цветы, и знал, что они доберутся и до меня. Они приближались медленно, но я не переставал наблюдать, и все, что мне было нужно, – чтобы кто-то из них вернулся и увидел, что творится в долине и что станет со мной. Все, что мне было нужно, – чтобы кто-то из них вернулся, взял мачете и вырубил кудзу. Я понимал, что исчезну, и не отрывал глаз от лиан, а они подползли совсем близко, проскользнули подо мной, а потом поползли вверх по стенам, сквозь полы, на крышу, а никто так и не пришел. И вот я исчез и принадлежу кудзу, как и все остальное здесь, и я знаю, что эти лианы несут зло. Как можно остановить это зло?

Расскажи, думал Колберн. Расскажи мне все.

Сколько бы ни прошло времени с тех пор, как я слышал смех и ощущал биение жизни, тому, что приходит сюда сейчас, знаю, не место здесь, и в эти ночи, когда мне страшно, я молю землю, чтобы она расступилась подо мной и поглотила нас и никому бы не пришлось почувствовать то, что чувствую внутри себя я, и хочу закрыть окна и двери, и пленить его, как лианы пленили меня, но мои окна разбиты, мои двери сорваны. И остается лишь страх. Меня бросили здесь. Никто не предупреждал, что так будет. Я думал, быть живым означает нечто другое. Зачем меня создали? Чтобы бросить вот так?

Не знаю, ответил Колберн. У меня нет для тебя ответов. Но можешь ли ты ответить мне. Вот что ты можешь сделать, чтобы снова почувствовать себя живым. Ты можешь дать мне ответ, потому что я такой же, как ты, и задаю те же вопросы. Зачем меня создали, чтобы бросить вот так? Но ты не так одинок, как тебе кажется, потому что она говорила о тебе. Ты чувствовал? Селия показала сюда и сказала, что ты существуешь. Не все про тебя забыли. И есть другие, кто помнит. Те дети наверняка помнят тебя и помнят дождь, стекающий с крыши, и огонь в очаге. Помнят, как мать стряпала на кухне, а отец укладывал их спать. Этого не отнять, и те дети и их отец с матерью живы и помнят тебя. Ты живешь в них, как они жили в тебе, и ты жив в их снах. Разве от этого ты не чувствуешь, что жив?

Мне страшно. Вот почему я знаю, что жив.

Колберн открыл глаза и отнял руки от стены. Он застыл в коридоре, слушая шум бури, а потом повторил то, что сказал ему дом. Мне страшно. Вот почему я знаю, что жив. И знал, что если сдвинется с места, то увидит. Знал, что если дойдет до конца коридора и заглянет в одну из комнат, неважно какую, – увидит своего отца, болтающегося в петле, и его глаза будут открыты, и в них будет мольба, презрение и надлом одновременно. Эти глаза, вечно непроницаемые, в которых он вечно искал нежность. Колберн знал, что его отец висит здесь, качаясь, и хочет еще раз взглянуть на него. Он неподвижно стоял в сером полумраке, внутри черно-белой фотографии, выцветшей и затертой, не желая видеть отца, и тут услышал голос матери из другой комнаты, слабый и дрожащий, как тонкая струйка, и прижал ладони к ушам, и зажмурил глаза, чтобы не слышать, не видеть, но все равно знал, что они здесь: причитающая мать, раскачивающийся в петле отец. Он согнулся, крякнул, и грянул гром, похожий на низкий рык собаки, когда та стояла, просунув голову в дыру в заборе, низкий рык, когда та наблюдала и ждала, чтобы броситься на них – и живых, и еще не рожденных. И дом сказал: я же говорил. Я говорил. Есть вещи, которым здесь не место, и теперь ты убедился сам. И тогда Колберн выпрямился и закричал в ответ. Заткнись. Помоги мне или заткнись, черт подери. Я не их ищу, я ищу Селию, так что или помоги, или заткнись.

Я же говорил, повторил дом.

Колберн тяжело дышал, отчаянно хватая воздух. Он разжал руки, посмотрел на мозоли и порезы и попытался успокоиться. Вспомнить, зачем пришел сюда. Прошел в конец коридора и заглянул в задние комнаты. Одна оказалась кухней. В другой был камин и куча листьев, достаточно большая, чтобы служить постелью, с похожим на гнездо углублением, покрытым одеялом. Колберн наклонился, зажал уголок одеяла между большим и указательным пальцем и поднял его. Когда-то небесно-голубое, одеяло выцвело и пахло гнилью. Он сморщил нос, вытянул руку и уронил одеяло обратно на листья, и заметил, что его окружают фигуры из палочек. Они покрывали все стены. Одни высокие, другие как дети. Некоторые держались за руки. А на полу под фигурами он узнал свои долото и отвертку с длинным жалом в окружении крошева штукатурки, напоминающего грязный снег. В дальнем углу комнаты виднелась кучка вещей, принадлежавших Селии.

Колберн опустился на колени перед разношерстной коллекцией сувениров. Салфетки из бара с нацарапанными ею заметками, зажигалка, солнечные очки. Ему показалось, что послышались чьи-то шаги, он встал и посмотрел на дверь. И увидел ее платье, висящее на вбитом в стену гвозде. Он перешагнул через постель из листьев, сдернул его с гвоздя и поднял за бретельки. Грязное, порванное, но это было ее платье. Здесь не было никаких сомнений, и тогда он понял, что это мальчик, и ему стало все ясно. Колберн увидел, как мальчик ждет у бара, а потом идет за ними в долину. Увидел, как мальчик прячется под лианами в долине и следит за Селией, идущей по тропе. Увидел, как украденные инструменты становятся оружием, чтобы сотворить с ней то, что сотворил мальчик. Колберн развернулся и еще раз оглядел комнату, а потом взял платье под мышку и успел сделать один шаг по коридору, но тут послышались шаги, мелькнула чья-то тень, тыльная сторона лопаты ударила ему в лоб, и все погрузилось во мрак.

Диксон колесил по проселкам. Буря миновала, оставив после себя моросящий дождь и прохладу. Ощущение грядущих перемен.

Дорога была узкая, с разбитыми колеями, рытвины заполнились дождевой водой, толстые ветви деревьев тянулись через ограждение. Выйдя из конторы, он закатал рукава, сдернул галстук и расстегнул воротник рубашки. Потом заехал на бензоколонку, взял дюжину пива и сигареты, оттуда поехал в салон и спросил Сэди, не хочет ли она поехать с ним. Давай покатаемся, будем пить и слушать музыку, как раньше. Но тогда она спросила, извинился ли он перед Колберном, как было сказано, и Диксон стиснул зубы и нахмурился. Дождь идет, сказала она.

Он поехал один. Опустил окно, чувствуя рукой и щекой капли дождя, и это было приятно. Чертовски приятно. Радио играло тихо, под колесами пикапа с шумом разлеталась вода из луж. Земля размокла и блестела. Он вспомнил полосу дождливых дней после исчезновения близнецов, цепкие лианы, вой собак, вверх-вниз по скользким склонам. Диксон был там, среди поисковиков, досадовавших на то, что нельзя двигаться быстрее и обойти больше. Он помнил обиду, обиду, переполнявшую их всех, когда не удавалось найти ничего, как дни шли за днями, недели за неделями, и все равно ничего, и чувство беспомощности, когда приходилось говорить матери, что ничего не нашли, и обещать, что продолжат искать, и снова впустую.

Он представил себе, что пропал его собственный сын. Их ребенок, родившийся, когда должен был родиться, выросший, окрепший, и как-то после очередных поисков, продолжавшихся до темноты, зашел в церковь. В просторном помещении царили покой и полумрак. Одиночество и умиротворение охватили его, когда он встал перед алтарем и поднял глаза к витражу высоко на стене над кафедрой. Простертые руки Христа, терновый венец, пурпурная ткань на бедрах. Диксон стоял там один в темноте и шепотом молился о близнецах, о чуде, чтобы найти их, а потом молитва превратилась в мольбу о его собственной ускользающей жизни. Он не мог понять эту пустоту или даже выразить ее словами, но просил, чтобы она ушла. Пусть она уйдет. Закончив, он опустил глаза от витража и пошел по проходу между скамьями, и стук каблуков ботинок по деревянному полу отдавался эхом в тишине под высокими сводами, и ему показалось, что в церкви есть кто-то еще. Что кто-то слушает.

Он допил пиво и бросил банку на пол, где их валялось уже несколько. Открыл новую и включил фары – в пасмурный день серые сумерки опускались раньше обычного. На перекрестке повернул направо и через полмили остановился у почтового ящика. Достав из него два конверта, он повернул в проезд и покатил по разбитой дороге, буксуя и разбрызгивая лужи. Подъехав к трейлеру, он осветил фарами дверь и посигналил. Наружу высунулась голова, и Диксон закричал через открытое окно. Выходи, поехали покатаемся.