Чтение онлайн

Руби вернулась к своему тесту. Стол был липким от сиропа, пролитого за завтраком, а может, от макарон с сыром со вчерашнего обеда или от чего-то, что ела или делала мать, пока она была в школе. Они никогда не ели вместе. Руби, как могла, избегала доверять здоровье своего желудка матери, умудрявшейся сохранять девичью фигуру – девичью в буквальном смысле: со спины мать и дочь выглядели до жути похоже, – очевидно, с помощью диеты из сельдерея и диетического «Доктора Пеппера». Диандра перестала кормить дочь, когда Руби исполнилось девять, и примерно тогда же Руби научилась открывать консервированные, чтоб их, спагетти.

Ирония ситуации была в том, что чем больше эти двое становились похожи внешне, тем меньше находили общих тем для разговоров. Хотя их никогда не связывало то, что обычно называют нежными узами: Руби не помнила, чтобы мать ласкала ее или участвовала в ее играх, не помнила ничего особенного на дни рождения или на Рождество, и никаких материнских наставлений или внезапных проявлений чувств, которые встречались в книгах и диснеевских фильмах (обычно сразу после этого мать умирала или пропадала). Диандра словно скользила по жизни, сводя материнские обязанности к минимуму, следя лишь за тем, чтобы Руби была живой и привитой, имела кров (если можно назвать кровом этот промозглый дом) и образование (если можно считать ее простецкую сельскую школу источником образования). Казалось, ей так же отчаянно хотелось покончить со всем этим, как и самой Руби.

Но она не могла хотеть этого так отчаянно, как Руби. Нечего было и думать.

Прошлым летом Руби работала (разумеется, неофициально) в городской пекарне. А потом, осенью, подрабатывала по воскресеньям няней: сидела с соседскими детьми, пока родители были в церкви. Половину всех своих заработков Руби тратила на домашние нужды, еду и редкий ремонт, а другую половину прятала в учебнике «углубленной химии», последнее место, куда могла заглянуть мать. Химию Руби взвалила на себя в прошлом году, в виде сделки с куратором, чтобы получить продвижение по урезанному школьному курсу естественных наук, и ей было нелегко совмещать это с гуманитарными предметами в муниципальном колледже и с независимым проектом по французскому, не считая двух ее работ, но все это являлось частью плана, который она разработала примерно тогда же, когда впервые открыла банку спагетти. План назывался «Валить отсюда на хрен», и она не отклонялась от него ни на секунду. Теперь ей было пятнадцать, и она училась в одиннадцатом классе, проскочив подготовительный. Через пару месяцев она сможет подать заявку в колледж. Через год ее здесь уже не будет.

Ее жизнь не всегда была такой. Она могла вспомнить, даже не прилагая особых усилий, время, когда относилась почти нормально к тому, чтобы жить в этом доме, вращаясь по орбите своей матери, которая была, по большому счету, единственным членом ее семьи – во всяком случае, единственным, кого она видела. Она могла вспомнить, как предавалась обычным в ее представлении детским занятиям – играла в грязи, смотрела картинки – без всякой грусти или злости, и к своим годам успела понять: какой бы малоприятной ни была ее домашняя и «семейная» жизнь, где-то там, в большом внешнем мире, насколько она знала, есть вещи и похуже. Так почему же она чувствовала себя на краю пропасти? Что сделало ее из обычного ребенка той Руби, что корпела над домашним тестом по истории, от которого так многое – в ее понимании – зависело, и считала (в буквальном смысле) дни до того, как выберется отсюда? Это был безответный вопрос. Никто не мог ей дать ответа. Да он и не имел значения – только истина, открывшаяся ей много лет назад, имела значение и не подлежала сомнению: мать ее ненавидела, вероятно, с самого рождения.

И что ей было делать с этим знанием?

Вот именно.

Сдать тест. Попросить мистера Брауна написать рекомендацию и, если повезет, снова выслушать тот самый анекдот о девушке, хотевшей сверхурочную работу. А затем уносить свой несомненно выдающийся ум из этой дыры со старыми ананасами в мир, который будет хотя бы ценить ее. Она научилась не ждать любви, да и вообще сомневалась, что хотела ее. Эту краеугольную мудрость она сумела постичь за пятнадцать лет жизни с матерью. Пятнадцать долой. Еще год – пожалуйста, Боже, только один – впереди.

И кое-что, чего она не заметила прошлым вечером, когда отшвырнула страницу и поспешила в ванную, чтобы избавиться от своего дорогостоящего ужина: внизу последней страницы кто-то нацарапал черной ручкой: «Узнаешь?» В отличие от самого текста, почерк был ей совершенно незнаком. Она уставилась на это слово, борясь с желанием смять и изорвать страницы – настолько сильно ей хотелось уничтожить их.

Узнаешь?

Еще бы. Она уже столько раз перечитывала этот образчик творчества своего покойного брата, что уже ни единое слово не задевало ее.

Она вспомнила, как читала это впервые, в вермонтском доме, в комнате, служившей ей когда-то спальней, сидя в своем кресле, за своим же письменным столом, и шок от содержания этих страниц боролся в ней с шоком – и да, ей до сих пор было больно это признавать! – от такого совершенно неожиданного достижения ее брата. Почти триста страниц этой… гадости, аккуратно сложенные стопкой на дубовом письменном столе, за которым она когда-то делала домашку в старших классах, – этот злобный вымысел, насмехающийся над ее реальными мучениями. В тот августовский вечер, семь лет назад, когда она просматривала эту стопку, одну паршивую страницу за другой, сидя в кресле, в темном доме, ее брат был за много миль оттуда, в Ратленде, в своей таверне. Тот вечер, паскудный, но полезный, сделал неизбежным другой паскудный, но полезный вечер, ставший для Эвана Паркера – не будем заострять на этом внимание – последним.

Нет, этих страниц не должно быть. Не сегодня. Ни в каком виде, тем более в таком – это ведь не что иное, как ксерокопия оригинальной рукописи. Той самой, которую она забрала с собой и уничтожила, истребила, ликвидировала – во всяком случае, у нее были все основания так думать; и тем не менее эти страницы у нее в руках были реальны. Неустранимы. В отличие от их автора, устранить которого – по крайней мере, физически – оказалось несложно.

Вот что подвело Эвана Паркера: он считал, что знает все о ее жизни, несмотря на то, что бо^льшую часть времени отсутствовал. И даже когда он физически находился под одной крышей с ней и их родителями, или (недолго) с ней и ее дочерью, его все равно не было рядом – в смысле участия, а не просто присутствия. С самого зачатия и на протяжении всего детства Эван купался в лучах неизменного и несомненного родительского обожания, и жил как ему вздумается, беззаботно прогуливаясь по красной ковровой дорожке, стелившейся ему под ноги. Потому в его представлении остальные члены семьи были ему совершенно не ровня.

Если бы только она могла себе это позволить не считаться с ними, стольких неприятностей можно было бы избежать. Да что там, все четверо – вся ее родная семья – могли бы сейчас быть живы-здоровы и заниматься своими делами. Возможно, они бы обменивались рождественскими открытками и собирались в День благодарения на застолье в своем фамильном доме в Центральном Вермонте.

Но нет. Ей была уготована совсем другая жизнь, и никто не спрашивал ее мнения. Что ж, такое положение вещей было прискорбно, и Анна чувствовала это острее всех.

Она всегда понимала, что ее старший брат был для родителей светом в окошке, на который они взирали в слепом обожании. Сказать, что она недополучала родительской любви – это не сказать ничего; с юных лет она уяснила, что была в лучшем случае незапланированным, а возможно, и нежеланным ребенком, сплошная обуза для матери с отцом, живших только затем, чтобы посещать спортивные матчи Эвана, упиваясь его успехами, которых он, казалось, достигал играючи. Коротко говоря, она изначально жила в тени брата, и, разумеется, мать с отцом ни во что не ставили ее интересы, таланты и устремления. Едва ли не до подростковых лет она донашивала братову одежду, затягивая потуже его старые брюки его же старым ремнем, уплотняя его старые кроссовки его же старыми носками, словно иначе и быть не могло. Она спала на простынях с его вчерашними кумирами – черепашками-ниндзя и трансформерами, играла в игрушки, к которым он охладел, и читала его книжки, которые он не читал. Когда она объявила в порядке эксперимента, что больше не будет есть мясо, это никак не сказалось на семейном меню, в котором преобладали (всеми любимые) мясной рулет и свиные отбивные. В выходные все внимание было приковано к спортивным занятиям ее брата. А позже родители решительно закрывали глаза на многих юных леди, проводивших ночи в спальне ее брата, расположенной напротив их собственной. Ведь он был чудом и отрадой их жизни: Эван Паркер, их первенец, их сынок.

Между тем на первом этаже, в комнате рядом с кухней, как можно дальше от комнаты брата, лишь формально под одной с ним крышей, его нелюбимая сестра строила планы на будущее. Уже в те годы, когда она еще спала на простынях с трансформерами, читала книжки, которые прежде принадлежали брату, подтягивала вельветовые брюки Эвана и уплотняла как могла его большие кроссовки, она мечтала, как однажды убежит из дома, и все яснее представляла, что для этого нужно. Однажды воскресным утром, когда ей было лет семь или восемь, и у нее поднялась температура, родители взяли ее с собой в спорткомплекс «Ратленд», чтобы смотреть на региональный турнир юношеской футбольной команды Эвана. Было начало ноября, и уже подмораживало, поэтому перед тем, как тащить ее на трибуны, ей дали плед – накинуть на плечи. Даже сегодня, столько лет спустя, она помнила холод, крики, дискомфорт и, разумеется, гнев на то, как мало с ней считались, когда она очевидно нуждалась в заботе. Через несколько дней она уже лежала в педиатрическом отделении муниципальной больницы Ратленда с пневмонией, и даже тогда – у нее почти не сохранилось воспоминаний о том случае, но позже она увидит фотографии родителей с ее несравненным братом и сверит даты со своей медицинской картой – мать с отцом отправились болеть за Эвана на чемпионат штата. Именно так: оставили свою дочь в больнице с пластиковой палаткой [349] на голове.