Чтение онлайн

Затем она отправилась на север, к озеру Джордж, и нашла мотель, где вырубилась на продавленной кровати, проспав несколько часов. Проснувшись, она нашла возле мотеля гладкий камень и раздавила таблетки диазепама на краю раковины в ванной, ссыпала порошок в одну из стеклянных баночек, залила водой из-под крана и хорошенько встряхнула. То же самое она проделала со всеми двенадцатью таблетками Эвана и пропустила мутную жидкость через сито, чтобы не возникло сложностей с инъекцией. Затем она набрала жидкость в один из шприцев. Она не знала, какую дозу обычно принимал ее брат, но, если одного 35-кубового шприца с растворенными таблетками окажется недостаточно, у нее был запас в другой баночке как минимум еще на один шприц. Она только надеялась, что ей не придется долго ждать результата, ведь ей предстояла долгая поездка, когда все будет кончено.

После этого она долго принимала ванну, пока вода совсем не остыла, снова и снова прокручивая весь план у себя в уме. Она пыталась учесть все, с чем ей придется столкнуться, чтобы не возникло неожиданностей в процессе.

Ей упростило задачу то, что ее брат, как и большинство писателей, ценил определенные привычки, ритуалы вроде любимой музыки или запахов – одним словом, атмосферу. В оба вечера, когда она наблюдала за ним, он входил через кухонную дверь, готовил себе кофе и выпивал первую чашку, глядя в телефон. Это, по-видимому, служило ему переходным этапом, разделявшим его светскую личину владельца бара и другую его ипостась, создавшую каким-то образом сотни страниц текста. Она в немалой степени полагалась на эту предсказуемость, чтобы вывести его из строя, поскольку ее брат, при всей его моральной неразборчивости, был намного сильнее ее и, вероятно, имел серьезную мотивацию причинить ей вред. (Ей повезло, что его давнее пристрастие к наркотикам сделало его таким управляемым. Возможно, тогда она впервые в жизни испытала неподдельную признательность к Эвану Паркеру.)

Ближе к вечеру она вернулась, спрятала машину и осмотрела свое укрытие, чтобы убедиться, что ничего не забыла, затем надела резиновые перчатки, вошла в дом и влила растворенный диазепам в воду в электрическом чайнике. Больше она ничего не могла сделать; как бы ей ни хотелось приступить к выполнению множества задач, которые ей предстояло решить перед тем, как уехать, она не могла рисковать, не могла допустить, чтобы Эван заподозрил, что кто-то побывал – а возможно, и находится прямо сейчас – в доме. Поэтому она прождала брата несколько часов в спальне дочери, напротив его «кабинета», пытаясь успокоить свои скачущие мысли. Наконец сквозь щель в двери она услышала звуки, которые ждала: подъехала знакомая машина, хлопнула кухонная дверь, щелкнула кнопка чайника. Дверца холодильника их матери, цвета авокадо, издала знакомый скрип. Кружка стукнула о столешницу. Затем послышался шум закипающей воды и журчание струи, льющейся в кружку. Воздух наполнился ароматом кофе (этого она не могла почувствовать из своего лесного укрытия), и зазвучало радио – еще один элемент писательского ритуала. Рок девяностых. Разумеется. Потом ничего: возможно, он отнес кофе на кухонный стол, а может, и нет. Возможно, он пьет свою первую чашку, а может, и нет. Возможно, он теряет сознание, а может, и нет. Возможно, он ни в одном глазу, и дополнительная добавка в кофе на него не действует. Возможно, он сидит и пьет его за кухонным столом, глядя в телефон, как делал каждый вечер, готовясь превратить Дианну и Розу Паркер в вымышленных героинь своего романа, который непременно прославит его. Что означало отсутствие характерных звуков? Что она неправильно рассчитала количество диазепама, необходимого хроническому наркоману, чтобы размякнуть, если не потерять сознание? Что препарат изменил вкус кофе, и Эван почувствовал, что в его мире не все в порядке – и уж точно не блестяще, – и решил не допивать его? Не мог ли Эван знать, что его сестра, прототип его персонажа, находится сейчас совсем рядом, совершая или собираясь совершить с ним нечто страшное? Она ничего такого не слышала. И не могла сказать, не могла знать наверняка.

И вдруг – стон с кухни. Глубокий и звериный, какого она никогда от него не слышала, ни разу за всю свою жизнь. Эван, светоч их семьи. Эван, футбольный чемпион. Эван, укравший то единственное, что она считала подлинно своим, ее историю, издавал этот звук из фильма ужасов, сотрясавший стены.

Она вышла в коридор и прошла на люминесцентный свет из кухни.

Ее брат навалился на стол, протягивая руку к телефону. Он опрокинул кружку, разлив кофе, насвинячив. Она взяла его телефон и убрала в карман пальто.

– Привет, Эван, – сказала она, садясь за стол напротив.

Он сумел приподнять голову, но она сомневалась, что он понимал, кто перед ним. Он давно не брился. Это хорошо. Так он больше походил на наркомана, кем он и был.

Снова стон, но тоньше, мягче.

– Подумала, загляну, проверю, чем ты тут занимаешься. И надо же, ты время не терял. Три сотни страниц, почти!

Он попытался что-то сказать. По крайней мере, пошевелил губами.

– Так что ай-ай-ай, – сказала она ему. – И позволь, я замечу: какой же ты алчный. То есть я ведь отдала тебе дом. Ушла и оставила в твое распоряжение. Есть люди, сколько ни дай, все им мало. Но ты еще приперся выискивать меня. Точнее, Розу. Итог один, верно?

Он пытался заговорить. Она это видела. Никогда в жизни ей не было настолько безразлично, что кто-то скажет.

– Зачем она вообще тебе понадобилась, а? Полагаю, дело не в личной заботе о ее благополучии? Ты ведь никогда не страдал избытком любви, верно? Из-за денег? Наверно, бар прогорал, и от мамы с папой ничего не осталось, чтобы продать? Может, решил выставить дом на продажу? И поделить выручку с Розой? Тебе понадобилась бы ее подпись для этого. Даже ты должен был это понимать. Она бы не стала мириться с твоими штучками. Не то что я.

На этот раз он с трудом приоткрыл глаза.

– В любом случае у меня идея получше. И попроще. К тому же справедливей.

Он не удостоил ее ответом, но было похоже, что ему следует куда-то переместиться. Наблюдая за ним в эти дни, глядя, как он заваривал кофе, она отметила – даже издалека и через окно, – что он уже не молод: сквозь его легендарную шевелюру просвечивал череп, на щеках обозначились брыли. Однако в данных обстоятельствах ее больше волновало некоторое утолщение его фигуры. Он раздобрел на тридцать фунтов со времен своей футбольной славы. Ее неотразимый брат, на пороге своего сорокалетия, стал владельцем бара и жил один в родительском доме, изображая из себя зожника, а сам между тем собирался пустить в оборот единственный по-настоящему ценный актив, оставшийся у него, – ее историю. Она подумала, что он должен был очень злиться из-за потери своей внешности. Возможно, еще и поэтому он прельстился литературной карьерой: никому нет дела до внешности писателя.

– Давай-ка переместим тебя наверх, – сказала она ему. – Скажу честно, ты, похоже, слегка набрал вес. Не думаю, что мне будет легко таскать тебя по дому.

Но у нее была сильная мотивация. Она уперлась в его зловонную подмышку и, подняв его на ноги, потащилась через кухню. Каждый шаг сопровождался дрожью в коленях, каждый вдох – смрадом.

У подножия лестницы он попытался ударить ее, но так громко застонал при этом, что она успела увернуться. В результате он, к сожалению, рухнул на пол, и ей пришлось снова поднимать его. Это были сущие мучения, и отнюдь не нравственные.

– Не делай так больше, говнюк, – сказала она.

Затем, питаемая яростью, она затащила его на второй этаж и дальше по коридору в родительскую спальню, источник всех ее бед и то место, где, говоря начистоту, она по-настоящему стала собой. Ее ничуть не удивило, что Эван, вернувшись в отчий дом, занял эту спальню. Она была, безусловно, самой большой в доме, такой же большой, как и длинная гостиная на первом этаже: идеальное место для вернувшегося наследника. И это не говоря о массивной фамильной кровати и ванной комнате, отделанной мрамором из семейной каменоломни!

И все же, когда Анна стала взрослой и жила здесь с дочерью, ей не приходило на ум сменить свою маленькую спальню на эту. (Как, впрочем, и Розе, хотя она наверняка подумывала об этом. Размер и отдельная ванная? Подальше от мамы? Но Роза как будто чувствовала, что с этой комнатой что-то не так и что ее это тоже некоторым образом касается.) Так или иначе, она никогда не заходила в комнату родителей без крайней необходимости. Как, например, сегодня.

Из последних сил она повалила брата на кровать. Он неуклюже попытался пнуть ее, но она подхватила его за ногу и подтянула повыше. В кармане пальто у нее был наготове шприц и резиновый жгут, но когда она достала их, он снова ожил и замахнулся на нее массивными кулаками, метя в голову. Кулаки не достигли цели, как и сопровождавшие их проклятия, но она решила подождать, пока он не отъедет подальше. В конце концов, укол был самой важной частью всего этого, а она не очень хорошо владела шприцем. У нее не было ни желания, ни сил драться с бывшим атлетом весом в двести фунтов, даже если он был не в лучшей своей форме. Он бы вцепился в нее мертвой хваткой.

– Ты хотя бы понял, зачем я здесь? – спросила она его, как для того, чтобы скоротать время, так и для того, чтобы получить ответ на свой вполне разумный вопрос.

Ее голос, к ее большому удивлению, прозвучал совершенно спокойно. Эван, конечно, ничего не ответил, и в этом вакууме у нее начало складываться по-настоящему красноречивое заключение, достойное Дэниела Уэбстера [355] . Она здесь потому, что Эван ужасный человек. Она здесь потому, что он всегда был ужасным человеком, хотя она проявляла к нему большое снисхождение, никогда не говоря ему об этом – во всяком случае, в лицо. Все эти гадости – от обычных детских издевок до жестокого крушения ее жизни, когда она училась в десятом классе, и до нынешнего дерьма с этим «романом» – она никогда не понимала, зачем он делал все это. Все, чего она сама хотела, – это убраться куда подальше, никогда больше его не видеть, никогда ни о чем не просить, но он просто не мог оставить ее в покое. Возможность устроить себе нездоровое развлечение за счет странненькой младшей сестрички каждый раз оказывалась слишком притягательной, чтобы он мог устоять. Неужели это действительно доставляло ему такое удовольствие? Видимо, так. Но разве это не делало его гораздо большим чудовищем, чем кто-либо имел право называть ее? Ответ, по крайней мере для нее, был очевиден.