Чтение онлайн

У Анны не было на это времени.

– Значит, вы меня понимаете. То есть того человека так и не нашли. А теперь я написала эту книгу, и… когда я думаю, что он все еще где-то разгуливает… Извините, просто я на самом деле испугалась, – она сделала паузу. – Мне не стоило обременять вас этим.

– Никуда не уходите.

Продавщица снова ушла, оставив ее одну. Анна взяла телефон. Ей действительно пора было ехать в аэропорт. Вечером в Миннеаполисе ожидалось большое мероприятие в Центре искусств Хопкинса. Она не могла его пропустить. Она открыла приложение такси и указала пункт назначения – аэропорт. Ожидание составляло десять минут. На самом деле, вероятно, пятнадцать.

Вернулась продавщица, держа в руке распечатку. Она не сразу отдала ее Анне.

– Возможно, у меня будут неприятности, если я отдам это вам, – сказала она.

– Кроме меня, этого совершенно точно никто не увидит.

До начала чтения было куплено шесть книг, чтобы Анна оставила в них автографы. Пять оплачены кредитками и дожидались покупателей в магазине. Шестая книга была оплачена наличными и дожидалась отправки службой доставки.

– А можно узнать адрес? – сказала Анна.

Продавщица провела пальцем вниз по странице. Заказчик – Эван Паркер. Адрес – давно закрытый колледж в Рипли, штат Вермонт.

Анна поднялась на ватные ноги.

– Мне так жаль насчет вашей ручки, – сказала продавщица. – И… вообще.

– Я нашла ручку, – промямлила Анна, выходя на улицу.

Прежде всего, Эван Паркер был мертв. В этом не могло быть ни малейшего сомнения.

Она своими глазами видела, как он умирал под крышей их отчего дома, и после этого провела там еще какое-то время, решая одну задачу, не опасаясь, что Эван ей помешает. Когда она ушла, много часов спустя, он был по-прежнему мертв, и даже после этого, согласно информации из открытых источников, тело нашли только через пять дней. К тому времени его не смог бы откачать ни один даже самый искусный врач во всем Вермонте.

Так что кто бы ни купил ее книгу, это был не Эван Паркер из колледжа Рипли или откуда-либо еще.

Она села в такси и приехала в аэропорт Денвера, чтобы улететь в Миннеаполис. Провела мероприятие в Центре искусств Хопкинса, посетила конференцию Библиотечной ассоциации в Чикаго, конференцию «Здоровый разум» в Кливленде, книжное событие в Луисвилле и фестиваль женщин-писательниц в Сент-Луисе. И в каждом из этих мест она не могла не оглядываться через плечо, в конец читательской очереди.

И там, как правило, ее поджидал какой-нибудь неприятный сюрприз, пусть и не тот, что занимал все ее мысли. Убитая горем мамочка, которая хотела показать ей фотографии, разгневанный мужчина, который считал, что Анна опошляет самоубийство, и хотел донести до нее, как это его оскорбляет, целая группа книголюбов, которым ужасно хотелось поговорить о ее писательском процессе. Было ошибкой оглядываться и думать: осталось всего трое… всего двое… последний читатель, потому что этот последний мог отнять столько же времени, сколько полдюжины нормальных людей, получавших свои автографы и уходивших с благодарностями. Иногда краем глаза она замечала, как эти «замыкающие» отступают назад, пропуская кого-то перед собой, и это действие, как ей подсказывал печальный опыт, говорило не о доброте или вежливости; скорее, оно предполагало корыстный расчет – оказаться последним, чтобы приклеиться к автору после того, как уйдут все остальные.

Каким-то образом она все это вынесла: путешествия и пересадки, мероприятия и все, что было после. Она не осматривала города, в которых бывала; не фотографировалась под «Фасолью» [347] в Чикаго и не посещала Зал славы рок-н-ролла в Кливленде. Не пробовала блюда местной кухни – ни барбекю в Сент-Луисе, ни сэндвичи хот-браун в Луисвилле. Но она придерживалась графика и не забывала о калориях; в каждом отеле был клуб здорового питания, и испортить его было довольно сложно. «Макмиллан» не отрядил с ней решалу вроде того парня, который сопровождал Джейка, когда они познакомились в Сиэтле. Она понимала, что не такая уж важная птица, пока еще нет, и хотя «Послесловие» превзошло все ожидания (включая ее собственные), ему было еще далеко до «Сороки». Иногда, как, например, в Денвере, кто-нибудь из представителей издательства встречал ее в аэропорту и отвозил на мероприятия, но в основном она летала одна, сама встречая книготорговцев и длинные очереди своих читателей. Как и читателей Джейка, которых она в некотором смысле унаследовала.

И вот передышка: после почти трех недель постоянной движухи – десять дней без разъездов, с возможностью вернуться домой в Нью-Йорк и перевести дух, имея в планах только местные чтения и что-то на Лонг-Айленде, куда ее отправили на лимузине. Она прибыла в Ла-Гуардиа поздно вечером в четверг и далеко не сразу нашла свой «убер» в лабиринте вечно недостроенного аэропорта. Как и следовало ожидать, пробки были ужасными, и до Виллиджа они добирались ползком.

Анна задержалась в вестибюле, чтобы взять у швейцара коробку с почтой. Многие письма были по-прежнему адресованы Джейку. В лифт с ней вошла единственная знакомая соседка, та самая, которая однажды согласилась присмотреть за их котом, когда они уезжали в свадебное путешествие, а позже взяла его насовсем. Анна думала, что завести кота – это удачная идея, но ей не зашло, поэтому, когда Джейка не стало, она отдала животное, не желая терпеть его на своей территории. Он – когда-то его звали Уидби, но соседка наверняка дала ему новое имя – всегда шарахался от нее, когда она входила в комнату, и Анне казалось, что он сумел понять своими кошачьими мозгами финал драмы, разыгравшийся в его присутствии. Единственный свидетель, который (какая жалость) никому не мог рассказать об увиденном. Прямо сюжет из греческой мифологии.

– Мы с вами, кажется, и не виделись после той фантастической статьи о вас. В газете.

Ньюйоркцам определенного круга не нужно было уточнять, в какой именно газете, хотя в городе выходило четыре полноценных ежедневных издания.

– Понимаю, о чем вы. Самой не верится.

– Я так рада за вас, – сказала соседка. Она была типичной представительницей Виллиджа, с длинными волосами, которые никогда не красила, в расписной блузе и серьгах из красных перьев. – После всего, что вам выпало пережить, добиться такого успеха.

– Я стараюсь ценить это, – сказала Анна, вложив в слова максимум скромности. – Стараюсь чувствовать, не принимать как должное.

– Так трудно женщинам, – сказала соседка. – Гордится своей работой. Проживать успех.

В 1970-х эта соседка ходила маршами по этим самым улицам, требуя чего-то – чего тогда только не требовали – с такими же высказываниями. Анна уже наслушалась об этом, более чем.

– Как там мой котик? – спросила она, когда дверцы лифта раскрылись на их этаже.

– Любит тискаться, – сказала соседка.

– Ну, потискайте его за меня.

Они расстались как хорошие знакомые, у дверей своих квартир в противоположных концах коридора.

Внутри было душно, а обеденный стол покрывал слой пыли. Анна могла бы позволить себе уборщицу, но ей претила мысль, что кто-то будет шастать у нее в ее отсутствие; пыль по возвращении была меньшим из двух зол. Она знала, что не сможет расслабиться, пока не наведет хотя бы минимальный порядок, поэтому намочила бумажное полотенце, протерла все поверхности и приоткрыла окно, чтобы проветрить квартиру. Положив ношеную одежду в стиральную машину, она с наслаждением приняла горячий душ, вымыла волосы шампунем и долго стояла под струями воды. Она бы предпочла никуда не выходить целые сутки, если такое возможно. Она бы заказала еду и занялась разбором накопившихся электронных писем и текстовых сообщений. В числе прочего ее ждало обновление от киношников по поводу экранизации «Сороки» и несколько запросов на переговоры по зуму с юристами с Западного побережья, связанными с агентством Матильды. Но все это можно было уладить, не выходя из дома, оставаясь в легком ступоре.

Накинув халат, она сделала заказ из китайского ресторана «РедФарм» и смешала себе «Морской бриз» [348] , с подростковых лет казавшийся ей верхом изысканности. Затем включила новости и села на диван. Немного погодя подошла к коробке, полученной от швейцара, и начала выгребать охапками почту.

Рекламные рассылки от брендовых производителей одежды и бытовой техники, адресованные «Подписчику». «Поэты и писатели», «Книжное обозрение „Нью-Йорк Таймс“» (Джейка) и журнал «Сиэтл» (ее). Куча бумажного мусора, которым заваливают любого человека, чье имя ассоциируется со словом «писатель»: брошюры магистерских программ писательского мастерства, уведомления о курсах, обещавшие поднять ее творчество «на новый уровень». А также не меньше десяти подборок книжных новинок от издателей, каждая из которых сопровождалась щедрыми похвалами «Послесловию» и неловкой просьбой написать хотя бы пару строчек о новинках (она отложила их в сторону), и конверт из плотной бумаги от «Макмиллана», набитый, как она догадывалась, письмами от поклонников. На большинстве конвертов адреса были написаны от руки, из чего следовало, что их отправили реальные люди, а не учреждения, которые обычно связывались по электронной почте с ее агентом или издателем, а иногда и через сайт, который она создала по просьбе Вэнди. Однако некоторые из этих писем были от библиотек, колледжей и – в последнее время все чаще – организаций по охране психического здоровья, по всей вероятности, с приглашениями выступить с речью или чтением. С ними придется разбираться в индивидуальном порядке, поскольку ее не прельщала идея тащиться к черту на рога за условный «гонорар», как будто честь быть приглашенной могла компенсировать потраченное время и нервы. Но были приглашения, достаточно важные, по мнению Вэнди и ее команды по связям с общественностью, чтобы ответить согласием; так, например, конференция в Кливленде «Здоровый разум» и что-то там еще, на которую съехались тысячи специалистов по уходу за больными и врачей, была с точки зрения «Макмиллана» стоящим делом. Очередь за автографами оказалась бесконечной и крайне изнурительной, но Анна продала сотни экземпляров «Послесловия» в местном независимом книжном, который делился списком бестселлеров с «Нью-Йорк Таймс».