Чтение онлайн

Похвалив юношу и подчеркнув, как ему радостно сознавать, что он может с полным спокойствием оставить на него управление магазином в свое отсутствие, как дирижер благодарит вторую скрипку, Хайнлайн спустился в подвал.

Дверь со скрипом отворилась внутрь. Он включил свет и огляделся. Электрический свет вспыхнул резко и безжалостно, вырвав из сумрака стеллажи, ящики, бетонную грубость стен. Хайнлайн окинул подвал тревожным взглядом. Нет, это подземелье было ему совсем не по душе.

Но долг взывал к порядку: необходимо было регулярно проверять, всё ли здесь хорошо. В Марвине Хайнлайн по-прежнему не сомневался. Да, другие могли кривить губы в снисходительных улыбках – но он, Хайнлайн, твердо знал: юноша этот был иным, и именно поэтому особенным. Да, он не был гурманом, и факт этот уже не требовал доказательств; а вот его умение применять руки порой изумляло. Впрочем, и оно имело определенные пределы.

Поломка вентиляционной системы, случившаяся на днях, была не его виной. Однако ничто не мешало представить, что и с электропитанием холодильной камеры вскоре произойдет нечто подобное.

Сам Хайнлайн, разумеется, не заметил бы этого сразу. Лишь когда мерзостный запах протухшего мяса, преодолев все преграды, расползся бы по дому, кто-нибудь из посетителей или жильцов насторожился бы и поднял тревогу. Мысль о том, что первым это мог бы почувствовать один из его клиентов… Боже упаси!

Хайнлайн вздрогнул, словно от озноба, и, прислушиваясь к монотонному гулу агрегатов, вновь вспомнил о счетах за электричество. Годовая проверка намечалась только на будущую весну, и тогда можно было ожидать сумму, во много раз превышающую прежний авансовый платеж. Ну что ж, до тех пор оставалось еще несколько месяцев отсрочки…

Минуя взглядом массивные двери изоляционных камер, словно они таили в себе нечто постыдное, Хайнлайн подошел к стеллажу. Серый чемодан – тяжелый, грубо-функциональный «Самсонайт» – примостился возле двух алюминиевых ящиков. Норберт наклонился, поднял пачку банкнот, которую, должно быть, уронил в утренней суете, аккуратно вложил ее обратно к остальным и захлопнул приоткрытую крышку. Изначально он намеревался рассортировать деньги по конвертам, но вскоре убедился, что те слишком тесны и неспособны вместить столь крупные пачки, и тогда пришлось воспользоваться пустой коробкой из-под вина. Алюминиевый ящик между тем оставался набитым более чем на три четверти.

Хайнлайн поддался порыву – но до сих пор не жалел о своем решении. Ибо Иоганн Кеферберг был не только другом, но и – здесь он был уверен – человеком достойным. Пусть происхождение денег оставалось сомнительным, зато ныне они служили благому делу.

Большая часть суммы все еще оставалась нетронутой. Хайнлайн с радостью отдал бы ее на благое дело: мысль о девочке по имени Лупита, которая в знойной пустыне занималась под открытым небом, потому что крыша ее школы рушилась, разрывала его сердце. Однако пустить в ход эти деньги означало бы втянуть в опасность и себя, и Марвина.

И поделиться ими больше было не с кем.

Глухой щелчок. Сработало реле, агрегаты смолкли. Хайнлайн вздрогнул, резко повернувшись в сторону звука. Однако контрольная лампочка продолжала мерцать где-то в полумраке – значит, электричество поступало, просто сработал термостат, регулируя температуру.

Он подавил зевок, бросил взгляд на часы. Через тридцать две минуты следовало опустить жалюзи перед витринами. Если расчеты его были верны, госпожа Пайзель прибыла в страну уже более шести часов назад и наверняка прочла бы оставленное для нее послание.

Хайнлайн не хотел и думать о том, какие чувства сейчас бурлили в душе этой женщины, которая узнала от своего подозреваемого «изменника»-мужа, что она – не что иное, как «толстая корова». Словно было мало того, что он, Норберт Хайнлайн, сделал ее вдовой, – он, как оказалось, еще и так жестоко ее унизил…

Вероятно, существовали и иные пути. Но Хайнлайн был мастером паштетов, а не скрытных преступлений. И дело было уже не в том, совершено ли преступление как таковое, – важно, что он его скрывал. А это само по себе тянуло на уголовную статью.

Была ли его уловка успешной, покажет время. Он оставил следы настолько очевидные, насколько это позволял его скромный опыт, почерпнутый из газетных статей и воскресного «Таторта» [275] , когда Хайнлайн еще смотрел его с отцом, пока тот пребывал в сознании.

Было, впрочем, вполне очевидно, что в конечном счете полиция воспользуется маршрутом банковской карты и данными GPS мобильного телефона, а также проанализирует зернистые кадры с камер наблюдения на вокзале и в холле отеля, чтобы наконец опознать в человеке в белой рубашке с короткими рукавами, в роговых очках, с тщательно зачесанными волосами и портфелем под мышкой того самого – достойного сожаления господина Пайзеля.

В поисках свидетелей полиция неизбежно вышла бы на официанта, которому одинокий постоялец запомнился щедрыми чаевыми даже спустя недели, а также на таксиста, что отвозил подавленного, заметно выпившего мужчину к Ландвер-каналу. Там же, на берегу, была отправлена последняя пронзительная эсэмэска жене. Позднее, как показала бы реконструкция дальнейших событий, он отправил своей супруге прощальное послание – такова была задумка, а на дне канала нашли бы его портфель и мобильный телефон, и тогда картина трагедии сложится окончательно: вот он, человек, не видевший иного выхода и покончивший с жизнью.

Логика этой конструкции была безупречна. Но – увы – ничто не гарантировало, что события сложатся именно так.

К примеру, как объяснить, что тело так и не нашли? В ход пойдут ссылки на течение, на сложные гидрологические условия (или как там это называется?) – и все же пройдут недели, месяцы, и каждая такая отсрочка будет как заноза под кожей.

Хайнлайн изощрялся в мелочах, порой чересчур: например, заботливо вырванная из гостиничной Библии страница с псалмом «В руки Твои, Господи, предаю дух мой» [276] должна была послужить поэтической подпоркой всей легенде. Вряд ли она, правда, сохранит читаемость после погружения в канал. Но вреда от нее тоже не было.

Главное было иное: не упустить ни одной детали.

А этого, увы, никак нельзя было исключить – напротив. То, что он, к примеру, и мысли не допустил, что Иоганн Кеферберг заявит на Адама Морлока как на обманщика, было непростительным промахом, свидетельством вопиющей опрометчивости. Лавина, вызванная этим проступком, едва не накрыла его самого и была остановлена лишь в последний миг, но главным образом ему просто повезло. А везение – редкая птица, особенно для такого, как Норберт Хайнлайн, прожившего на земле уже более полувека и не имевшего особых оснований и впредь полагаться на капризную улыбку судьбы, что было бы верхом безрассудства.