Чтение онлайн

Он всегда бил меня одним и тем же ремнем.

Мельком смотрю вниз на ожидающего меня Эда.

Замечаю, что у этого красавца имеется небольшая лысина. С виду он чувствует себя там вполне комфортно, поэтому тихо прохожу в родительскую спальню и подхожу к стулу.

Сердце тяжело грохочет в груди. А когда становится отчетливо видна гравировка на пряжке – величественные изгибы якоря, ребристые витки каната, – вдруг понимаю, что мне нечем дышать.

Раньше я не была в этом уверена, но теперь точно знаю, что меня били именно этим ремнем. И били не раз или два.

Чуть ли не до крови прикусив язык, беру ремень, как будто это ядовитая змея, а пряжка – ее голова. Отстегнув пряжку, под влиянием момента убираю ее в карман, а сам ремень зашвыриваю через комнату на кровать. Ремень сползает с кровати на пол и сворачивается в кольцо.

В последний раз оглядываю комнату: так далеко внутрь после первой ночи в доме я не заходила. Мне здесь все еще жутковато, как будто со смертью матери время в этих четырех стенах остановилось, и я прокралась сюда непрошеной гостьей через мембрану, разделяющую прошлое и настоящее.

Мамины тапочки по-прежнему под туалетным столиком с зеркалом, один лежит на боку. Покрывала сбились вокруг оставшегося после ее тела отпечатка. На столике аккуратно разложены ее украшения и безделушки: деревянная шкатулка с крышкой с цветочным орнаментом, сникшая орхидея и два-три тюбика с кремом для рук и для лица. Здесь же рядом со стеклянным пузырьком духов лежит фотография отца.

Сердце сбивается с ритма, мурашки бегут по коже. Даже после просмотра любительского видео у Надии дома мне очень непривычно снова после стольких лет видеть его лицо. Как долго лежит здесь это фото? Так проводила мама свои последние дни? Сидела за туалетным столиком и рассматривала старые фотографии? Цеплялась за отцовский призрак?

Часть меня хочет развернуться и бежать из этой комнаты, уехать и больше никогда не возвращаться. Но другая моя часть хочет поближе рассмотреть фото отца, посмотреть ему прямо в глаза.

Снизу долетают приглушенные голоса пожарных. Прижимая сумку к боку, пересекаю комнату, с опаской, как будто могу получить удар током, беру фотографию. От собственного дыхания закладывает уши. Отец выглядит молодо. Здесь ему чуть за сорок, он гладко выбрит и вообще красивый, а судя по стене из красного кирпича и игровому полю, на фоне которых сделан снимок, легко догадаться, что дело было в средней школе Хэвипорта. Он смотрит куда-то вдаль, возможно на группу своих любимых учеников. Вид у него счастливый и умиротворенный, а улыбка в точности как та, которую я видела на большом экране в домашнем кинотеатре у Надии, и, что хуже всего, она искренняя.

Я убедила себя в том, что жители Хэвипорта обманывались насчет моего отца и обожали его просто потому, что не знали по-настоящему. Но эта фотография рассказывает мне совсем другую историю. За стенами этого дома Гарри Райан, этот Бобби Дэззла, был таким же реальным, как и человек, который избивал свою дочь.

Меня накрывает волна печали. Не хватало только разреветься… Но тут я ощущаю в кармане тяжесть пряжки, вспоминаю Пейдж, и печаль как рукой снимает.

Роняю фотографию на стол и, когда уже собираюсь развернуться и уйти, замечаю вторую фотографию. Это групповая, так сказать семейный портрет.

Родители стоят в саду Чарнел-хауса на фоне увитой плющом стены, рядом с ними стою я, тут мне лет семь-восемь… а рядом со мной – Линн.

У меня замирает сердце.

Выходит, она все это время говорила правду. Ее рассказы о школе, о нашей дружбе – это все не какие-то выдумки. Все было по-настоящему, и это совместное фото – тому доказательство. Мы стоим, держась за руки, и щуримся на солнце. У Линн улыбка милая, с ямочками на щечках, а у меня какая-то кривоватая.

Вспоминаю свое последнее сообщение, и меня всю передергивает.

Возвращаюсь в Лондон. Больше никогда мне не звони и не пиши.

О Линн.

Не следовало мне ничего предпринимать у тебя за спиной. Не следовало встречаться с твоим мерзким папашей и тем более верить его словам. Он завел меня, я потеряла самообладание и поверила ему на слово, это было глупо. Папаша Линн в ту пору, когда мы были детьми, скорее всего, не просыхал большую часть дня, так что, даже если я и приходила играть в дом к Уайлдингам, сомневаюсь, что он мог вспомнить меня спустя почти тридцать лет.

Линн – одна из очень немногих, кто был добр ко мне в эти дни в Хэвипорте, а я по отношению к ней вела себя просто ужасно, в то время как она хотела только одного – быть моим другом.

– Мисс Райан? Вы там как? Все в порядке?

Это, судя по голосу, спрашивает Эд, ожидающий меня внизу у лестницы.

Я кладу групповую фотографию на фото отца и отвечаю, оглянувшись через плечо:

– Все хорошо, уже спускаюсь.

Снова смотрю на милое веснушчатое личико Линн, на наши с ней сцепленные пальчики, и у меня сжимается сердце.

До отъезда из города надо обязательно все с ней уладить. Как-то все объяснить. Это меньшее, что я могу для нее сделать.

Чистый оранжевый свет льется в окна кафе «На берегу», нагревает столешницы из ламината и поблескивает на хромированных каркасах стульев. Океан за окнами необычно гладкий и безмятежный, лишь изредка можно увидеть всплеск от пикирующей в воду чайки.

– Рановато ты встала, – удивленно приподняв брови, замечает Джульет, а сама раскладывает на поддоне кофемашины разные приборы из нержавеющей стали.

Сейчас семь сорок пять утра, и если не считать персонал, кроме меня, в кафе ни души.

– Слишком рано, – соглашаюсь я и, подавив зевок, достаю из сумки кошелек.

– Флэт уайт? – спрашивает Джульет.

– Да… Да, двойной навынос, пожалуйста, с овсяным молоком.

Джульет начинает готовить мне кофе, я кладу на стойку пятифунтовую банкноту, но она машет рукой:

– О нет, убери. Первый кофе мы всегда подаем бесплатно. Политика заведения.

– Что, правда?

Джульет широко улыбается:

– Ага.

Я в этом почему-то сомневаюсь, но благодарна за этот жест и поэтому протягиваю руку к банке для чаевых.

– Принимаю бесплатный кофе, но оставлю чаевые за улыбку.

И опускаю в банку пять фунтов.

Джульет молча кивает.

– Беккет! – окликает меня со спины доброжелательный женский голос с легким акцентом.

Обернувшись, вижу баронессу, а она как-то слишком уж пристально на меня смотрит.

– О… привет, Надия.

– У вас все хорошо? – спрашивает Надия, и, судя по тону, ее это действительно волнует.