Чтение онлайн

Останавливаюсь на датированной четвергом какого-то октября дате, и у меня перехватывает дыхание.

Верхняя половина страницы – это писала я. Почерк, как у любого девятилетнего ребенка, корявый, но уверенный.

Надеюсь, сегодня смогу хорошо поспать. Очень устала.

Ночью случается всякое плохое. Стараюсь не пугаться, но она очень пугает. Она хочет все время быть тут, рядом со мной.

Надеюсь, смогу сегодня хорошо поспать.

Я помню, каково это было, помню, как не могла заснуть… но сейчас дыхание у меня перехватывает не от этих воспоминаний. Есть здесь что-то лишнее. Под моей записью вторая, написанная и нарисованная явно не мной. Детские каракули, яркие красные чернила.

Сердце подскакивает к горлу.

Это всегда здесь было? Откуда это вообще взялось?

Примитивный рисунок: девочка – ручки-ножки палочки, голова – кружок (понятно, что я) – лежит на кровати, и глаза у нее – две короткие горизонтальные черточки. Над головой взлетают три «z». Вторая девочка с такими же ручками и ножками лежит на полу у меня под кроватью, но у этой глаза не черточки, а крестики.

И внизу страницы всего пять слов:

Сегодня – ночь у нее под кроватью

Переворачиваю дрожащими пальцами страницу и вижу почти такую же запись о следующей ночи. Сначала мои, сделанные черными чернилами размышления перед сном, а под ними несколько слов красными чернилами и очередной примитивный рисунок: девочка с глазами-крестиками сидит в шкафу, а я сплю под одеялом.

сегодня – ночь в шкафу

И так страница за страницей.

сегодня я в ее платье

теперь знаю, какая у нее кожа

сегодня всю ночь стою рядом и смотрю, как она спит

сегодня – ночь в одной кровати

У меня от такого волосы на голове шевелятся.

Когда меня отослали в школу-интернат, все мои ночные кошмары резко прекратились. Тогда я, вероятно, решила, что это потому, что наконец избавилась от постоянного присутствия отца в моей жизни и вообще освободилась от Чарнел-хауса с его тенями по углам и скрипучими половицами.

В общем, больше я ее не видела, эту мою внушающую ужас воображаемую подружку, которая была моей точной копией. А вскоре и думать о ней забыла, она ускользнула из моего сознания, как угорь исчезает под камнем на дне реки.

Но есть причина, почему моя воображаемая подруга исчезла именно в тот день, когда я уехала из Хэвипорта. И причина эта уже не одну неделю была прямо передо мной, как на ладони.

Та жуткая девочка не была порождением моих детских фантазий. Это была Линн.

Линн

Быстро обтираюсь полотенцем. Сердце учащенно колотится в груди. Я так взволнована, что готова запеть во все горло.

Беккет, насколько я могу судить по ее голосу, не злится. Ее голос, он… нормальный, такой, будто мы можем все уладить. Как будто, несмотря на все то, что я сделала, мы сможем это исправить.

– Я так рада, что ты пришла, – говорю я, выходя из ванной. – И знаешь, что бы я там ни натворила, я сожалею. И я смогу загладить вину. Смогу…

Беккет смотрит прямо на меня. Глаза у нее огромные, лицо бледное.

– Беккет? Что…

Я опускаю взгляд. Она держит в руке украденный мной дневник, и открыт он на странице, которую я сразу узнаю. Двадцать восьмое октября, рядом с Бек на кровати спит другая девочка.

У меня сводит челюсти.

Она знает.

Беккет

– Как ты могла? – тихим, сдавленным голосом спрашиваю я.

Линн сглатывает и прижимает к груди сжатое в кулаке полотенце. Лицо у нее еще розовое после горячего душа.

– Все это время… – Слова даются с трудом, но я продолжаю: – Это была ты?

Она протягивает ко мне руку:

– Да… это была я. Но…

Леденящий ужас проникает мне в самое нутро. Хватаюсь свободной рукой за живот и представляю, как Линн часами стояла надо мной в темноте в этом старом, вечно стонущем доме. Стояла и просто на меня смотрела.

Наверняка в детстве я, увидев эти сделанные красной ручкой записи и рисунки в своем дневнике, решила, что это все мой двойник. Представляла, как та злая девочка в предрассветные часы торопливо делает пометки в моем дневнике. Господи, наверняка я была в ужасе от этой картинки.

– Сегодня я пришла сюда… – Голос срывается от нахлынувших эмоций, но у меня получается взять себя в руки. – Я пришла извиниться. Извиниться за то, что оттолкнула тебя, за то, что не доверяла тебе, но теперь…

– Беккет, прошу, я понимаю, как это выглядит, то есть это плохо выглядит…

– Плохо? – Я трясу перед ней дневником, и его страницы громко шуршат, словно пожухлые листья на ветру. – Ты хоть понимаешь, насколько это все ненормально?

Линн прижимает к глазам ладони и тоненько всхлипывает.

Потом опускает руки и говорит сквозь слезы:

– Я бы никогда не сделала тебе ничего плохого, никогда не хотела быть причиной твоей тревоги, твоих страхов… Нет… Я просто хотела быть ближе к тебе.

– Что? Ближе? Господи, Линн. – У меня даже челюсть отвисает, а все страхи по щелчку превращаются в злость. Швыряю дневник на подлокотник дивана. – Что это за хрень такая? Как вообще такое могло произойти?

Она прицельно смотрит на меня глазами-пуговками.

– Дверь вашего дома… парадная дверь… часто была не заперта. Так что я могла тайком войти внутрь…

– Да чтоб тебя, хватит уже. Просто заткнись. Не хочу больше ничего слышать. Знать больше ничего не желаю.

Линн громко всхлипывает и уже не сдерживает слезы.

– Беккет, мне… мне так жаль. Я знаю: это все неправильно. – Она проводит ладонью по глазам совсем как провинившийся ребенок. – Но ты была всем для меня. Я не то что обожала тебя, я тебя боготворила. И… – Линн закусывает нижнюю губу и признается: – Я хотела быть тобой.

Это меня напрягает. Припоминаю, что она уже что-то такое говорила.