Чтение онлайн

В разговоре накануне Сара предположила, что это мог быть какой-то психический припадок или срыв. Может быть, Винс унаследовал отцовскую шизофрению?

– Понятно, что это мог быть шизофренический психоз, усугубленный приставаниями в машине. Я не психиатр, но ему более чем хватало причин для психоза, – сказал на это я.

– Но разве человек с психозом… он что, будет ходить на работу, принимать пациентов и рассказывать всем подряд, что его отца разыскивают спасатели и пожарные? Это что же за психоз такой? – перед моим мысленным взором Сара покачала головой и одарила меня взглядом, в котором явственно читались слова «полная чушь».

– Да, это больше похоже на социопата, – согласился я. – И да, при выраженном психозе человеку было бы трудно работать, тем более врачом. Точнее, просто невозможно.

Мне было достаточно трудно отработать целый день в клинике, находясь в здравом уме и твердой памяти и имея в своем распоряжении кофемашину и опытную медсестру. Я не представлял себе, что кто-то мог бы работать с пациентами после убийства собственного отца и с голосами в голове.

Но и в стопроцентную социопатию Винса нам верилось с трудом – ведь он понимал различие между добром и злом. Мы с Сарой и так путались во всем этом: психоз, правоспособность, невменяемость. А после ознакомления с материалами суда мы вообще не представляли себе, как доктор Фикс смог признать Винса и правоспособным, и вменяемым.

Поэтому, когда за окнами машины показались горы и долины некогда шахтерского края, я спросил у Стивена, каким образом врач определяет процессуальную правоспособность человека и его вменяемость в момент совершения преступления. Я уже говорил ему о том, что не уверен в результатах обследования доктора Фикса.

– Обычно психиатр проводит с пациентом несколько часов, – начал он. – У каждого свои подходы, но, наверное, в девяноста пяти процентах случаев на первом этапе определяется исходная точка – вменяем ли обвиняемый на данный момент?

– И как это понять?

– Иногда это очевидно. Если у пациента галлюцинации, он неспособен связно излагать свои мысли, явно не понимает выдвинутые против него обвинения – все это индикаторы. Если он очевидно не может общаться со своим адвокатом или не понимает, что, собственно, происходит, то может быть признан невменяемым.

– А черепно-мозговая травма? Или психическая болезнь?

Мы со Стивом уже обсуждали мое предположение о том, что в результате автокатастрофы Винс получил травматическое повреждение головного мозга. Мы оба понимали, что даже незначительная травма способна вызывать проблемы с памятью и радикальные личностные изменения. Я говорил Стиву, что Винс страдает как антероградной (плохо запоминает новое), так и ретроградной (с трудом вспоминает старое) амнезией. Когда мы встречались, ему было сложно запомнить даже номер своей камеры. Мы с Сарой заметили, что он записал его на ладони своей левой руки.

– Несомненно, серьезная черепно-мозговая травма может сделать человека невменяемым. В то же время человек может быть психически нездоров, но процессуально правоспособен. Можно быть шизофреником и при этом находиться в состоянии предстать перед судом, – ответил Стив.

– Так, а если человек совершил преступление из-за психического заболевания?

– Это отдельная тема. Врач должен решить, является ли пациент процессуально правоспособным прямо сейчас, а также вынести суждение, был ли он психически нездоров на момент преступления.

– Отчасти это зависит от присяжных, так ведь?

– Именно. Обвиняемый может заявить о состоянии аффекта, невзирая на то что назначенный судом психиатр признал его вменяемым на момент преступления, – подтвердил Стив.

– С Винсом именно так и произошло, – проговорил я.

– В таких случаях обвиняемый обычно старается установить, как и почему назначенная судом психиатрическая экспертиза пришла к неверным выводам. Он может вызвать в суд другого психиатра в качестве квалифицированного свидетеля или представить информацию, противоречащую первоначальному заключению.

– Одного такого Винс попробовал вызвать. Специалиста по СИОЗС, – сказал я.

– И кого же?

– Самого себя. Получилось, мягко говоря, не очень.

Стив покачал головой:

– А это не говорит тебе о том, что он был вообще не в себе? Что, возможно, он был процессуально неправоспособен? Человек без специальных знаний считает, что убил отца, потому что слез с СИОЗС, но при этом отказывается от экспертов и говорит, что он в состоянии доказать все самостоятельно.

– Возможно. Но дурацкие процессуальные решения человека еще не означают, что он невменяем. А невменяемость не обязательно делает человека неправоспособным. Можно быть и невменяемым, и процессуально правоспособным. Для этого и существует ходатайство об оправдании подсудимого на основании его невменяемости, – ответил Стив.

– А если человек – психопат?

Стив кивнул:

– Это все же не делает его неправоспособным. Но это будет иметь большое значение в суде.

Он достал из своего рюкзака лист бумаги с каким-то списком. Это был оценочный лист психопатии [245] – 20 вопросов, оценивающих поведенческие особенности людей, страдающих психопатией. Стив сказал, что опросник разработал канадский психолог Роберт Хаэр, много работавший с преступниками и заключенными. Обследуемый оценивает каждый аспект своей личности в 0, 1 или 2 балла, и, таким образом, максимально можно набрать 40 баллов. Любой набравший более 30 балов считается клиническим психопатом.

– Это не точная наука, но показатель полезный. Тед Банди [246] набрал тридцать девять. Человека, который набирает двадцать или больше, стоит обследовать дополнительно, – объяснил Стив.

– На суде обвинение изобразило Винса социопатом. Но я в этом как-то не уверен. Он выражал сожаление, рефлексировал, извинялся перед присяжными, – заметил я.

Стив надкусил пончик, которыми я запасся на дорогу, и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Ну, социопаты бывают на удивление рефлексивными, – сказал он.

– А психопаты?

Он покачал головой.

– Может быть, он стал психопатом в более зрелом возрасте? После автокатастрофы?

Стив покачал головой и доел свой пончик.

– В зрелом возрасте психопатами не становятся. Это либо врожденное, либо приобретенное в самом раннем возрасте. А социопатия бывает выученной или же следствием изменений в головном мозге.

Следующие сорок пять минут Стив знакомил меня с оценочным листом, задавая вопросы о поведении и биографии Винса. Это напомнило мне вопросник для оценки негативного детского опыта (АСЕ) [247] , которым мы пользовались в клинике. Оценка детской психологической травмы по АСЕ помогает предупреждать вредные последствия для здоровья во взрослом возрасте. Пациенты, которые подобно Винсу получили серьезную психологическую травму в детстве – например, алкоголизм родителя, периоды беспризорности или сексуальное насилие, – в большей степени предрасположены к проблемам с физическим и психическим здоровьем в дальнейшей жизни. Точная оценка по АСЕ способствует выявлению спектра причин разной реакции людей на одни и те же негативные раздражители.

У каждого человека есть своя защитная зона или порог резильентности, как сказала бы Дейдре. Работа в системе дошкольного образования убедила ее, что оценка по АСЕ может предсказать, швырнет ли детсадовец книжку через всю комнату, обзовет учительницу дурой или будет сидеть спокойно и тянуть руку вверх. Как начинающий терапевт я понимал, что у каждого человека есть собственный предел, за которым он становится психически или эмоционально неустойчивым.

Мы знали, что послужило последней каплей для Винса, но мне было бы интересно посмотреть на его оценку по АСЕ. А пока Стив делал пометки на своем экземпляре оценочного листа Хаэра и расспрашивал меня о каждой черте характера.