Чтение онлайн

– Я думал, у тебя никого нет. Значит, мать жива? Почему ты раньше об этом не говорила?

– Да потому что… она живет в ужасной нищете…

– Раз она отдала дочь в гейши, значит, вряд ли живет в достатке. Это я понимаю. Не бойся, расскажи. Я бы давно уже помог, если бы знал раньше.

– Да… Но теперь она слепа. А ведь когда-то была дочерью самурая хатамото.

– Вот как? Я и сам из этой среды. А как ее фамилия?

– Это фамилия мужа, но… Кадзивара.

Если бы не кромешный мрак, выражение невыразимого ужаса, появившееся на лице Сёдзиро, обязательно пронзило бы сердце Комако. Но, к счастью, вокруг стояла непроглядная тьма. Какая жестокая шутка судьбы! Любимая Комако, возможно, его собственная дочь!

Комако с удивлением посмотрела на онемевшего Сёдзиро:

– Ах, вы знаете самурая по имени Кадзивара? Да вы дрожите как осиновый лист!

– Ну… пару людей с такой фамилией знаю, но женщину, которая может быть твоей матерью… Нет, не припоминаю…

– Но я не ребенок того самурая Кадзивары. Его дочь – только моя старшая сестра. Сам он, кажется, погиб во время сражения у храма Канъэйдзи. А мой отец – самурай по имени Мотидзуки Гэнта.

– Мотидзуки Гэнта?!

– Вы его знаете?

– Слышал как-то это имя…

– Ну да, все так говорят. Говорят, среди самураев гокэнин он стал настоящим изгоем с дурной славой. Мне о нем только дурное и рассказывали. Я его даже в лицо не видела. Говорят, из-за него мать и оказалась в таком несчастном положении. Она часто жаловалась мне сквозь слезы, моему детскому сердцу это было очень тяжело. Почти сразу после моего рождения отец нас бросил. Мать жила в нужде, и от этого ослепла.

– А где она живет?

– В трущобах, в Самэгахаси в Ёцуе. Сейчас она живет в браке с ослепшим мужчиной, у них пятеро маленьких детей, полный хаос. Они зарабатывают на жизнь массажем.

– Ты сказала, что у тебя есть старшая сестра. Как она?

– Живет в Суругабаси, вместе с ними. Чтобы сопровождать маму. А еще она замужем за сыном нынешнего отца. Он работает рикшей, но пьет, играет в азартные игры, и вообще мерзавец. Мне жаль сестру. Я стала гейшей, потому что брат меня продал, но это сестра устроила все, чтобы помочь мне. Если бы я осталась дома, ничего хорошего меня бы не ждало. Она сказала, что куда лучше для меня будет стать гейшей. «Деньги от твоей продажи пусть станут платой за разрыв отношений с семьей. Считай, что у тебя больше нет ни матери, ни сестры, и никогда больше не вспоминай этот печальный дом» – так со мной распрощались.

Ее плечи вздрагивали – видимо, Комако не могла сдержать нахлынувшие воспоминания о доброте сестры.

Мать Комако, без сомнения, О-Куми. А ее сестра – не кто иная, как ребенок, которого она тогда носила в утробе, когда они расставались. Ведь сказала же девушка, что Кадзивара погиб в монастыре Канъэйдзи, а ее отцом был Мотидзуки Гэнта, главарь банды Итати. Наверняка о смерти Сёдзиро в Канъэйдзи рассказал сам Гэнта.

Счастье, что Комако не его дочь. Какой жестокий поворот судьбы! Теперь он, наконец, узнал, где живет О-Куми, – но эта весть пришла из уст любимой женщины. И кто бы мог подумать, что его обожаемая – дочь самой О-Куми! Да еще оказалось, что та ослепла и теперь живет в Самэгахаси, состоит в браке с таким же слепым мужчиной, и у них целых пятеро детишек. А родная дочь, хотя и примирилась с ролью жены рикши, который выпивает и играет в азартные игры, не может покинуть слепую мать, водит ее за руку, заменяя трость…

В Токио много трущоб, но особенно выделяются три: Ситая Маннэнтё, Сибасинами, и самая густо населенная – Самэгахаси в Ёцуе. Самэгахаси считалась даже на порядок хуже остальных, с самой низкой арендой. Говорят, всего тридцать восемь сэнов. В этих трущобах было принято платить аренду посуточно, то есть по одному сэну и три рина в день, но большинство не могло выплатить даже эту сумму. Что значит выражение «дети – богатство бедняков», становилось ясно именно в таких трущобах. И еще одна поразительная деталь: именно в этих лачугах, на самом дне общества, развелось особенно много нахлебников-иждивенцев. Это чистая правда. Такой была реальность трущоб того времени. Люди, неспособные работать, лодыри всех мастей – родные и чужие – стекались сюда толпами и цеплялись друг к другу, словно цепочка экскрементов золотой рыбки.

Около 20-го года Мэйдзи [593] средняя дневная зарплата составляла: у плотников, каменщиков и штукатуров – двадцать два-двадцать три сэна; у судостроителей и красильщиков – семнадцать сэнов; у мастеров татами, а также мастеров по оформлению свитков и ремонту бумажных дверей – двадцать один сэн. Лучше всего зарабатывали портные, шившие европейскую одежду, – сорок сэнов в сутки (в то время как за пошив кимоно платили лишь девятнадцать сэнов).

Для семьи из трех человек – муж, жена и ребенок – даже самый скромный быт требовал минимум семнадцать сэнов в день: рис – десять сэнов за один сё [594] , дрова и уголь – один сэн, остальная еда – два сэна пять ринов, жилье – один сэн пять ринов, керосин – пять ринов, аренда постелей – один сэн пять ринов. Если добавить алкоголь и табак, то расходы превышали двадцать сэнов. Этот минимум позволял троим как-то выживать, но в дождливые дни работы не было, и потому говорили: «Чтобы убить человека, много не нужно – хватит десяти дней дождя» – и это отражало реальное положение дел того времени.

Выживали на объедках: лучшего качества – сто двадцать моммэ [595] за один сэн, подгоревший рис – сто семьдесят моммэ [596] за один сэн, овощные остатки – один рин за порцию, суповые остатки – два рина за тарелку. Считалось, что человеку хватало шесть сэнов в день на такое питание. Но даже если перейти на объедки, в дождливые дни было невозможно прокормиться.

Актеры, рикши, уличные артисты, таскатели повозок на холм – их положение было еще хуже. Именно они населяли трущобы, ставшие рассадниками преступности и болезней.

Когда я был в средней школе, такие трущобы все еще существовали. Совсем исчезли они, пожалуй, только после Великого землетрясения [597] . Во время войны я увидел в очереди за рисовой похлебкой [598] мужчину без руки. Он возмущался: «Раньше я продавал моллюсков в трущобах Фукагавы. Даже самый нищий японец мог тогда с утра поесть отварных бобов, цукудани [599] и мисо-супа, днем – сушеной рыбы, а вечером – выпить чашечку сакэ с казуноко [600] . А сейчас? Ни фасоли, ни цукудани, ни рыбы, ни казуноко, даже риса нет!» И правда – половина японцев во время войны жила хуже, чем обитатели трущоб. Однако в кварталах бедняков по полмесяца не было денег даже на такую малую трапезу.

Сёдзиро почувствовал легкую тяжесть на сердце, но если у О-Куми теперь есть слепой муж-партнер и целых пятеро маленьких детей, то ему не имеет смысла заявлять о себе. Это лишь причинит ей боль. Лучше считать, что ее уже нет на этом свете. Поэтому он сказал О-Кома:

– Конечно, жаль и мать, и сестру, но раз рядом с ней теперь игрок и негодяй, то если я легкомысленно вмешаюсь, это обернется только неприятностями для всех. Видимо, сестра это хорошо понимала, раз сказала тебе забыть и дом, и мать, и себя. Я тоже тщательно обдумаю, чем могу помочь, но пока лучше тебе не вспоминать о семье.

– Я и сама старалась не вспоминать, – сказала Комако. – Просто случайно обмолвилась. Я вовсе не хотела, чтобы вы что-то делали для моей матери или сестры. Сестра не раз настоятельно просила хозяйку моего дома гейш, чтобы, если я вдруг вспомню о матери или о ней самой, меня одергивали, а если вдруг брат явится – хоть повидаться, хоть денег просить – чтобы ни в коем случае меня к нему не пускали. Кроме того, одна из обязанностей старшей сестры О-Рю, которая присматривает за мной, строго следить за тем, чтобы мои родные не доставили господину хлопот. Так велела наша хозяйка.