Чтение онлайн

– Почему же сейчас вы сказали правду? – Она пошла дальше.

– Потому что теперь я уже вышел из игры. Теперь все это для меня кончено.

– Из какой игры? – спросила она насмешливо. – Вы покончили с ИРА?

– Я участвовал в деятельности ИРА, – осторожно сказал я, – но вступил в нее только ради интересов моей страны – Америки. – Нет, в действительности и это была неправда. Я все равно вступил бы в ИРА, это было у меня в крови, это обещало жизнь, полную приключений. Но мог ли я там оставаться? Мог ли я оставаться в этой организации после всего того, что я видел? Я помню труп мужчины, обгоревшего при взрыве бомбы, начиненной смесью бензина с мыльными хлопьями. Эта смесь вспыхивает и липнет к живому телу, как горячий напалм. Тело взрослого человека съеживается до размеров малого ребенка. – Я работал на ЦРУ.

Она взглянула на меня, затем отвернулась, и я понял, что она не верит, хотя из вежливости и не говорит этого.

– А Ройзин? – спросила она. – Ройзин тоже работала на ЦРУ и на ИРА?

– Нет, она не имела отношения к ЦРУ.

– Почему же ее застрелили?

Тогда я рассказал ей о том, что кто-то выдал Симаса, но это звучало неубедительно. И я пожалел, что Кэтлин Донован приехала ко мне этим сухим ясным утром. И тогда я начал рассказывать все сначала, как Ройзин как-то ночью появилась в прокуренном пабе Дублина. Она вошла тогда из ночи, и в ее волосах блестели капли дождя. Я рассказал все, вплоть до того самого дня, когда я сложил кучу камней на ее могиле. Я не упомянул об Акселе и умолчал о нашем разрыве, все остальное изложил более или менее правдиво.

– Значит, у нее нет даже могильного камня, – проговорила Кэтлин, когда я закончил свой рассказ.

– Я заплатил, чтобы по ней отслужили мессу, – сказал я, и это была правда.

Кэтлин передернула плечами, как бы говоря, что это уже не имеет никакого значения. Она долго шла молча и вдруг заговорила:

– Ройзин с детских лет просто бредила Ирландией. Она не была в Ирландии до четырнадцати лет, но к тому времени уже говорила по-гэльски, могла перечислить все графства Ирландии и назвать все улицы между бульваром Святого Стивена и Феникс-парком. Я помню, однажды мы смотрели телевизионные новости из Лондона, а после известий всегда шел прогноз погоды. В тот день они сказали, что в Англии, Шотландии и Уэльсе будет хороший солнечный день, и только в Ирландии будут тучи и дождь. И Ройзин так рассердилась, она считала, что британские метеорологи настроены против Ирландии. – Кэтлин улыбалась, рассказывая эту историю, и поразительным было ее сходство с Ройзин. Я отвернулся, я не хотел предавать, особенно в этот морозный день, когда наконец исповедался во многих грехах.

Мы продолжали идти, на этот раз на юг. Справа, на другом берегу бухты, виднелся мой дом, а слева, за дюнами, океан гнал свои бурные воды.

– Я мечтал, что Ройзин когда-нибудь приедет сюда и будет здесь жить, – признался я Кэтлин. – В глубине души мне хотелось одного – растить здесь детей, в уик-энд ездить на машине за покупками и плавать под парусом в бухте.

Кэтлин взглянула на меня с удивлением, и мне показалось даже, что она сейчас заплачет. Но она только горько улыбнулась.

– Ройзин никогда не проявляла особой любви к домашнему очагу, разве что она изменилась в Ирландии.

Я покачал головой.

– Она не изменилась. Она оставалась Кэтлин ни Хулигэн вплоть до самой своей смерти. – Кэтлин ни Хулихан была великая воительница, героиня ирландских саг.

Кэтлин снова улыбнулась.

– Когда Ройзин было восемь лет, она готова была до конца жизни отдавать мне все свои сбережения, все доходы, лишь бы я согласилась поменяться с ней именами. Она так хотела, чтобы ее звали Кэтлин. – Мы добрались до крайних дюн и теперь шли к морю. – Она предложила мне подписать кровью договор об обмене именами и уже приготовила мамин кухонный нож. – Кэтлин рассмеялась при этом воспоминании, но тут же нахмурилась. – Это из-за вас Ройзин вступила в ИРА?

– Нет, не из-за меня, я просто представлял ее.

– Она кого-нибудь убила? – спросила Кэтлин враждебно.

– Нет, никого, по крайней мере, я никогда об этом не слышал. – Я немного помолчал. – Я старался, чтобы она не участвовала в боевых операциях, но из этого ничего не получилось. А после того, как я уехал из Белфаста, она осталась одна. Она никого не застрелила просто потому, что не могла пользоваться оружием. Она закрывала глаза перед тем, как спустить курок, и была никудышным стрелком. Но она делала, что могла. Она рассказывала мне, как однажды зашла в бар в поисках какого-то человека, притворившись американской журналисткой, а когда нашла этого парня, то вернулась и рассказала боевикам из ИРА, где он находится. Так что они подошли прямо к его столику, не привлекая к себе внимания и не задавая лишних вопросов. Но порой ей бывало горько. В ИРА не доверяли ей по-настоящему. Иногда они использовали таких чужаков, как мы, но в самом деле мы никогда не были своими. Я думаю, именно поэтому Ройзин так рвалась в «Хасбайа» – она хотела участвовать в лондонских операциях. Американец в Лондоне не так бросается в глаза, как в Белфасте или в Дерри.

Кэтлин все еще шла опустив голову. Мы миновали песчаную дорожку, которая вела к летним хижинам в дальнем конце бухты, затем поднялись на последний ряд дюн у берега океана.

– Это вы выдали ее?

– Я?

– Вы сказали, что работали на ЦРУ. Так что вы могли сообщить о ней, как и о всех остальных. – Она говорила неприязненно, прямо обвиняя меня.

– Это не так. – Не мог же я рассказать ей о программе ван Страйкера. – Я ничего не сообщал о ней. Я любил ее.

– Вы хотели, чтобы она жила с вами в Бельгии?

– Больше всего на свете. – Я прошел мимо мертвой чайки, лежавшей возле дорожки, и рассказал, как мы расстались. – Ройзин считала, что моя работа в Бельгии слишком скучна, слишком далека от настоящей борьбы. Я все еще выполнял кое-какую работу для ИРА, но тут она ничем не могла мне помочь. Она страстно хотела попасть на передовую линию, я же оставался в стороне, и она отказалась ехать со мной. Мы встречались то здесь, то там. Иногда я прилетал в Дублин, иногда она приезжала в Бельгию. Однажды она помогла мне перегнать яхту из Испании в Швецию, и мне казалось тогда, что ей было хорошо… – Я остановился, вспоминая счастливый смех Ройзин, ее удивительную нежность, когда она освобождалась от груза ненависти. Но именно ненависть давала ей ощущение, что она живет полноценной жизнью. Она наслаждалась этой поездкой и в то же время чувствовала себя виноватой за то, что оказалась вдали от настоящей битвы. – Я хотел жениться на ней, – сказал я Кэтлин, – но ей не нужно было это.

Я остановился на верхушке дюны, чтобы взглянуть на волнующееся море, на набегающие пенистые валы, на брызги, летящие на бесконечную полосу песчаного пляжа.

– Не было ли там другого мужчины? – спросила Кэтлин с жестокой прямотой.

– Да, был. – Огромные океанские волны с грохотом обрушивались на холодный пустынный берег.

– Кто же? – спросила Кэтлин и замолчала, ожидая ответа.

И я заговорил, хотя вовсе этого не хотел.

– Первый, о ком я узнал перед отъездом из Дублина, был человек по имени Джон Макрун. Он был моложе Ройзин – необузданный парень, горячая голова, ей-богу, он был совершенно бешеный. Он не останавливался ни перед чем. И вместе с тем он был добропорядочным ирландским католиком и боялся женщин, но Ройзин приручила его. Я видел это, наблюдая за ними, но так и не посмел спросить у нее, опасаясь, что она скажет мне правду. Однажды она пришла ко мне с синяком на лице, и я был уверен, что это он. Она так и не сказала, откуда у нее этот синяк. Мне не хотелось верить, что она изменяет, я делал вид, что у нас все в порядке. Потом Макруна убили, его застрелили солдаты из засады. Он намеревался заложить бомбу в полицейском участке, но об этом узнали, и его просто убили. Без всяких предупреждений, бах – и все. И этой ночью она так плакала, что могла затопить всю Ирландию своими слезами, и рассказывала о нем.

Я присел у подножия дюны на краю пляжа. На море не было ни одной лодки. У меня в глазах стояли слезы, наверное, из-за ветра, который пах солью и ракушками.

– Макрун был очень груб с ней, но она сказала, что не хочет, чтобы он умер, не познав женщину. Господи! – Я громко выругался – мне были ненавистны эти воспоминания, однако я слишком хорошо все помню. Я помню свою боль и желание узнать все до мельчайших подробностей о том, что казалось мне изменой, а Ройзин считала данью признательности герою. Я помню, как она сердилась на меня, ненавидела за мою нежность, хотя позже, ночью, все еще рыдая, она приняла от меня утешение.

– Вы сказали, Макрун был первым?

– Были и другие, – сказал я и долго молчал, во всяком случае, дюжина больших волн успела обрушиться на пустынный берег. – Мне жаль, что я не рассказал вам все это в Бельгии. Я, вероятно, должен был написать вашей семье, когда она умерла, но трудно было представить, что у Ройзин есть семья.

Кэтлин бесцельно играла осколками раковин, подобранных на берегу.

– Мы чувствовали, что она умерла. Это ведь можно почувствовать, правда? Она обычно не забывала присылать нам поздравительные открытки на Рождество или на мамин день рождения, но потом от нее долго не было никаких известий… – Она пожала плечами. – Но мы хотели знать точно, понимаете? Мы хотели точно знать – жива она или мертва. Маме осталось жить не много, да и папа стал слабеть, и я обещала им все узнать. – Над нашими головами жалобно закричала чайка, и Кэтлин отбросила с глаз прядь темно-рыжих волос.