Чтение онлайн

На другом конце провода на мгновение наступила тишина.

– Что ж, дорогой… будет просто чертовски приятно, если только ты в самом деле этого хотел, – отозвалась мисс Фишер-Спригге.

Фароа-корт

Фароа-Филд

Возле Челмсуорта

Саффолк

Дорогой Альберт!

Мы собираемся устроить тихую семейную вечеринку у себя дома на праздники – только мы и наши друзья из поселка. Было бы крайне приятно, если бы ты мог к нам присоединиться. С вокзала Ливерпуль-стрит в 10:45 отходит поезд, который доставит тебя в Челмсуорт как раз вовремя, чтобы мы тебя встретили и успели к обеду в канун Рождества.

Прошу тебя, не отказывай мне! С Шейлой в последнее время сложности, и у нас будут Уэлкины. Ада Уэлкин – прекрасная женщина, вот только ее драгоценности, которые она привезет с собой, – немалая ответственность в любом доме.

Шейла пригласила совершенно неподходящего парня, сына разорившихся Питерсов, – он полностью без гроша, дорогой, и, вероятно, готов на все. Как ее мать, я, естественно, беспокоюсь. Помни – я полагаюсь на тебя.

С любовью,

Мэй Турретт

P. S. Не бери машину, если в том нет нужды. Уэлкины, похоже, приедут на двух.

Мистер Альберт Кэмпион, которого большинство людей описывали как знаменитого криминолога-любителя и который обычно с некоторой грустью упоминал о себе как о всеобщем дядюшке, перечитал письмо, после чего, выразившись вульгарно, но недвусмысленно, швырнул его в мусорную корзину. Затем, сев за стол, он придвинул к себе лист бумаги.

Моя дорогая Мэй, – коротко написал он, – к сожалению, приехать не смогу. Придется тебе меня простить. Передай слова моей любви Шейле и Джорджу.

Твой навсегда,

Альберт

P. S. Сочувствую твоему затруднительному положению. Думаю, могу свести тебя с человеком, который тебе нужен: П. Ричардс, 13, Акация-Бордер, Чизвик. Он раньше работал в столичной полиции и, как и я, чист, честен и респектабелен. В его присутствии ценности твоих гостей будут в полной безопасности, и плата, которую он берет, вполне разумна.

Кэмпион сложил письмо, запечатал и адресовал леди Турретт в Фароа-корт.

– Иными словами, дорогая моя Мэй, – сказал он вслух, кладя конверт на каминную полку, – если тебе нужен в доме частный детектив – придется его нанять. Мы, может, и не особо важничаем, но у нас есть собственная гордость.

Вернувшись к столу, он просмотрел остальную корреспонденцию. Под грудой поздравительных открыток, отправленных на неделю раньше ревностными согражданами, слишком всерьез воспринявшими ежегодное предупреждение главного почтмейстера, обнаружилось еще одно личное письмо, большой голубой конверт, подписанный почти печатными буквами, – свидетельство того, что писавшая впервые пошла в школу в начале двадцатых.

Мистер Кэмпион разорвал конверт, и на него выплеснулся крик души Шейлы Турретт.

Мой дорогой Альберт,

очень тебя прошу, приезжай на Рождество. Могут быть неприятности. Мама вбила себе в голову какие-то дурацкие идеи, а Уэлкины меня пугают. Майк Питерс – хороший парень. По крайней мере, он мне нравится, и тебе тоже понравится. Майк – сын Рипли Питерса, которому пришлось сесть в тюрьму, когда разорилась его фирма. Но ведь это не вина Майка, верно? В конце концов, тюрьма плачет по многим отцам, просто их не поймали. Естественно, я не про Джорджа, благослови его Господь. (Ты должен приехать хотя бы ради него. Он сейчас в депрессии глубиной с Марианскую впадину. Все из-за мыслей о Уэлкинах, бедняга.) Мне не хочется просить тебя тратить свое время из-за наших проблем, но Ада Уэлкин помешана на своих бриллиантах, а мама, похоже, считает, что Майк может их украсть, поскольку его папаша в тюрьме. Дорогой, если у тебя осталась хоть толика приличия, приезжай и поддержи нас. В конце концов, это Рождество.

Всегда твоя (если приедешь),

Шейла

P. S. Я люблю Майка.

Несколько мгновений мистер Кэмпион сидел, глядя на письмо и его трогательный постскриптум. Затем с некоторым сожалением, но движимый глубоким чувством добродетели, пересек комнату и, разорвав письмо, которое написал леди Турретт, принялся за новое…

В канун Рождества погода решила соответствовать времени года, во всяком случае по современным понятиям. Леденящий туман погрузил город в ночь, и освещенные витрины магазинов выглядели по традиции празднично даже утром. Холод и влага в пропитанной копотью атмосфере пробирали до костей, и воспоминания о Фароа-корте, уныло возвышавшемся посреди трехсот акров распаханной глины и бесплодной земли, столь же ровной, как и простиравшееся вокруг речное устье, не прибавляли мистеру Кэмпиону энтузиазма.

Его слегка приободрила мысль о Шейле и ее отце, почти, но не до конца нейтрализовав перспективу встречи с встревоженной леди Мэй. Застегнув все пуговицы на самом толстом своем пальто, Кэмпион надеялся на лучшее.

На вокзале царила радостная суматоха. Все, кто не мог на праздники посетить Восточное побережье, похоже, отправляли туда подарки, и мистер Кэмпион, вспомнив об этом обычае, бросил беспокойный взгляд на свой чемодан, думая, не слишком ли велика коробка сигар для Джорджа, не слишком ли скромен набор духов для Мэй, достаточна ли юна Шейла, чтобы есть шоколад, и не станут ли по его комнате слоняться орды невесть откуда взявшихся детей, с немым вопросом глядя на уже пустой чемодан.

С легкостью успев на поезд, что не стало особым подвигом, поскольку тот опоздал на три четверти часа, Кэмпион сидел в углу, бесцельно наблюдая за возбужденной толпой на платформе, когда увидел Чарли Спринга, которого сразу же узнал в лицо, хотя имя всплыло в памяти далеко не сразу.

Взглянув на его широкие плечи и мощную грудь, мистер Кэмпион подумал, что тюрьма принесла мистеру Спрингу некоторую пользу. Полгода назад он был худым доходягой, стоявшим в клетке для подсудимых в Олд-Бейли [239] , и свет с потолка падал на его невзрачные черты и низкий лоб, из-под которого таращились самые глупые в мире глаза.

В данный момент Спринг, видимо, был вполне доволен собой – дурное предзнаменование для всех остальных, – но мистера Кэмпиона это не интересовало. Близилось Рождество, и у него хватало своих проблем.

Однако в силу привычки он отметил про себя, что тот, похоже, уже какое-то время на свободе, поскольку успел полностью избавиться от каких-либо следов тюремной робости, того временного нервного напряжения, которое испытывают даже самые опытные сидельцы в течение примерно недели после освобождения. Кэмпион заметил также, что Спринг озирался по сторонам с той же туповатой хитринкой, что и тогда в суде.