Чтение онлайн

Оленьке назначили лечение, предупредив, что девочке с этого дня запрещены любые подвижные игры: ее болезнь чревата опаснейшими травмами, в том числе вывихом бедра. Олю занесли в список детей, числившихся в группе повышенного риска. Ей навсегда стали противопоказаны все виды спорта, занятия танцами, Оленьке нельзя было прыгать, бегать - это двухлетнему-то ребенку! А в дальнейшем, как с нескрываемым сочувствием прогнозировали врачи, Оленькина дисплазия могла привести к разрушению бедренной кости, и тогда девочка навсегда останется прикованной к постели.

«И все из-за того, - исступленно твердила Валентина, - что врач районной поликлиники не заметил у Оленьки болезни тогда, когда все еще можно было исправить!..»

Теперь на Оленькины ножки надевали жесткие «стремена», и недавно еще такой веселый ребенок заходился в плаче, как только ее несли к кровати. Илье и Валентине приходилось каждый раз выдумывать очередную историю - уговорить ребенка лечь спать в ужасных колодках становилось все труднее.

– Днем Оленька была резвым зайчиком, а теперь она превращается в черепашку с коротенькими ножками, - говорила мама (папа, чтобы дочь не видела его слез, уходил в другую комнату).
– Моя доченька поиграет в черепашку ночью, а утром мы снова превратим ее в зайчика...

После таких сказок девочка соглашалась, чтобы ей распяли ножки. Но ночью родители все равно просыпались от ее плача...

Визиты к врачам стали для семьи Нехорошевых таким же привычным и необходимым делом, как работа. Валентина никогда бы не доверила девочку никому другому, всю дорогу она держала ребенка на руках - и в автобусе, идущем в город, и дальше, по дороге в поликлинику, и на самом приеме. А Оленьке шел уже четвертый год, и Валину ношу, вопреки поговорке, нельзя было назвать легкой. И как-то раз после очередного визита к ортопеду Валентина сама слегла с острейшим приступом остеохондроза.

Боль в спине была настолько сильной, что Оленькина мама не могла даже подняться с кровати. А утром надо было снова везти ребенка на рентген. Тогда жена младшего брата Валиного мужа, заглянувшая в дом деверя проведать Оленьку, предложила Валентине свою помощь:

– Завтра я сама еду в городскую поликлинику, Пашке противодифтеритные прививки делать. Хочешь - ты лежи, а я и с Оленькой по всем кабинетам пробегусь... Что мне стоит? И не бойся ты, управлюсь я с ребятишками...

Сначала Валя отказалась наотрез - но к вечеру боль в спине стала настолько сильной, что женщина сама отправила Илью за Галиной.

– Ты только с рук ее не спускай, - попросила она, доставая пухлую уже папку с историей Оленькинои болезни.
– Девочка резвая, крутится все время, извивается, норовит спрыгнуть...

– У меня не вырвется!
– генеральским басом пообещала Галина.

Наутро она, взяв на руки Оленьку и строго приказав четырехлетнему Пашке не отпускать материнского подола, направилась к автобусной остановке. Девочка капризничала и не хотела ехать с тетей Галей - ее пришлось долго уговаривать, обещать вечером устроить для послушной Оленьки кукольный спектакль. Валентина подождала, пока Галя с детишками скроется за поворотом, и, растирая поясницу, побрела обратно в дом.

А через несколько часов женщина узнала, что у нее больше нет дочери...

Галю с Оленькой на руках сшиб пьяный водитель - грузовик вынырнул из-за тихого секунду назад поворота, налетел на женщину и скрылся в лабиринте городских улиц. Ошалевший от скрежета Пашка успел метнуться назад, на тротуар, а его мать, по-прежнему прижимая к себе Оленьку, не сумев удержаться на ногах, рухнула вперед, головой прямо под колеса груженой фуры.

Хоронили их в закрытых гробах.

– Вот. Об этом все у нас помнят, хотя прошло уже двенадцать лет. Валентина, конечно, с тех пор стала словно бы не в себе: ходит, молчит, ни с кем почти не разговаривает. Пашку видеть не может - он ведь всего на год старше Оленьки, сейчас ему шестнадцать, и Валиной дочке почти столько же было бы... Но не только это. Валю вообще психиатру какому-то показать бы надо. Я-то у них в доме не бываю почти, а Ваня рассказывал: жена брата часами сидит на кровати, кашляет (с легкими у нее что-то) и Оленькины игрушки гладит... Разговаривает с ними... Поставит какую-нибудь на видное место и говорит. А то и петь начинает. Колыбельные...

Я поежилась, вспомнив увиденный в буфете детский грузовичок с отломанным колесиком и пустой, как будто не видящий меня взгляд Валентины.

– А вы сами, Алла, вы тогда еще... ну, когда Оленька погибла... Знали Ивана?

– Я?
– Алла опять удивленно рассмеялась и провела рукой по своим белым волосам.
– Я? Нет. Тогда мы еще были не знакомы.

Я открыла рот, чтобы задать вопрос об обстоятельствах, при которых у Пашки появилась мачеха (судя по тому, как легко болтала со мной Алла, то и дело подливая в рюмку и опрокидывая ее с почти гусарской удалью, она бы не обиделась на мою пытливость), но тут, метя во все стороны пушистым хвостом, в кухню неожиданно ворвался Аргус. Молодой пес, до сих пор возившийся на заднем дворе (во время Аллиного рассказа я машинально наблюдала в окно за безумствующим от избытка сил щенком), прискакал прямо в дом, вероятно, для того, чтобы показать хозяйке свою находку. Со своего места я не могла разглядеть, чем именно так гордится Аргус, видно было только, что это какой-то небольшой темный предмет. Собака, зажав его в зубах, мотала лобастой башкой, прирыкивала и косила на хозяйку хитрым коричневым глазом.

Я улыбнулась щенячьим шалостям, посмотрела на Апку - и привстала, изумленная тем, как в одну секунду посерело ее лицо.

Хозяйка дома смотрела не на меня: остановившимися глазами она наблюдала за собакой, и на лице ее жирным шрифтом был написан даже не страх - ужас. Она протянула руку - пес отскочил и присел в шаге от хозяйки, стуча по половицам хвостом, как палкой.

Теперь, когда его морда оказалась в полуметре от меня, я разглядела: в зубах у Аргуса зажата грязная, перепачканная сырой землей женская туфля на высоком каблуке-шпильке.

Не отводя глаз от собачьей игрушки, Алла как-то по-бабьи охнула и закрыла рот крест-накрест поднятыми к лицу ладонями; белая прядка вновь упала ей на глаз, в котором продолжал плескаться ужас. Помедлив несколько секунд, она протянула руку, с силой вывернула из собачьей челюсти Аргусову добычу - пес обиженно засопел и сел на свой палевый зад, наблюдая за хозяйкой, - одним резким движением откинула с железной печки заслонку и швырнула туфлю в пляшущий огонь.

– Что вы делаете?!

Алла с грохотом захлопнула печную дверцу - тени, плясавшие на ее лице, исчезли, слизнув напоследок краску с еще минуту назад розовых щек - и обернулась:

– Что?

– Зачем вы...

Я осеклась, провожая взглядом враз посерьезневшую Аллу. Только что порхавшая по кухне женщина тяжело поднялась с колен, еще раз проверила прочность печного засова и села на свое место, снова закрыв руками посеревшее лицо.

– Сейчас, - глухо донеслось до меня.
– Сейчас, подождите...