Чтение онлайн

Занимаясь этим, я рассеянно вспоминал, что Фил рассказал мне о туннеле. Самый первый «дневной гуляка», мужик по фамилии Васакапа, не смог сохранить существование туннеля в единоличном секрете. Ему пришлось посвятить в тайну нескольких трасти, так что туннель с самого начала находился в коллективном пользовании. Но никто из тех, кто им пользовался, даже не думал о том, чтобы сбежать, или совершить какую-нибудь глупость, способную всех выдать. Они либо были краткосрочниками, как сам Васакапа, либо занимали достаточно высокое положение на карьерной лестнице трасти, имели множество тюремных привилегий и не желали рисковать потерей своего положения.

В последние два месяца своего тюремного заключения Васакапа по совместительству подрабатывал на воле в местном супермаркете помощником менеджера в продуктовом отделе. После освобождения он перешёл на полный рабочий день в этом же магазине и, разумеется, сохранил дом, куда выходил другой конец туннеля. Его бывшие товарищи по заключению продолжали пользоваться туннелем, и Васакапа оборудовал для них отдельный вход в подвал, чтобы они могли перемещаться туда-сюда, не беспокоя хозяина дома и его семью.

Три года назад Васакапа умер, его вдова решила продать дом и переехать к замужней дочери в Сан-Диего. Все эти годы, если у одного из тайных «туннельщиков» подходил к концу его срок заключения, его место занимал другой заключённый, выбираемый остальными заговорщиками демократическим голосованием, как в братстве. Когда вдова сообщила нынешним «туннельщикам» о своих планах, они осознали, что не могут допустить, чтобы дом оказался в собственности постороннего человека, но никто из них не имел достаточно наличных (или возможности взять кредит), чтобы выкупить дом в одиночку. Поэтому они скинулись и выкупили собственность сообща. Жена одного из заключённых – Боба Домби – того мужика с бегающими глазами, которого я увидел первым выходящим из раздевалки, переехала из Трои, штат Нью-Йорк, и стала «своим человеком» на воле. Она оформила покупку дома на себя и с тех пор проживала в нём.

Соглашение между «туннельщиками» гласило, что дом принадлежит группе, а тот член группы, срок которого подходил к концу, отказывался от своей доли и получал обратно свои вложения. Изначально они составляли 2300 долларов с человека. То есть, когда заговорщик покидал тюрьму, группа выплачивала ему 2300 долларов, кои затем получала от заключённого, занимающего освободившееся место. Если «туннельщик» умирал, что случалось дважды (оба раза по естественным причинам), новичок всё равно должен был внести 2300 долларов, которые без объяснений отсылались ближайшим родственникам умершего.

Моё появление полностью порушило эту идеально отлаженную схему.

Человек, которого я заменил – поджигатель-рецидивист, уже вышедший по УДО – получил свои 2300 долларов, но члены группы не могли потребовать такую же сумму с меня, пока они не были уверены, что готовы принять меня в своё число, как равного партнёра. Меня в некотором роде посадил им на шею начальник тюрьмы, и большинство «туннельщиков» были от этого не в восторге.

Поэтому они понятия не имели, что, чёрт возьми, им теперь делать. Как и я. И мне оставалось лишь ждать, держать язык за зубами и надеяться на лучшее.

Знать бы ещё, что для меня «лучшее». Идея хоть разок пройти по их туннелю была весьма привлекательной и приятно волнующей, и в то же время мысль, что я стану частью сговора, ужасала.

Вся эта ситуация вновь поднимала вопрос, что я задавал сам себе: хороший я человек или плохой? Матёрый преступник-профессионал не задумываясь присоединился бы к этому тайному сообществу, выложил бы деньги и спокойно жил бы дальше по уголовным понятиям. Честный законопослушный человек, желающий исправиться и приносить благо обществу, при первой возможности отправился бы к начальнику тюрьмы и выложил бы ему всю правду. А я, застряв между двумя этими крайностями, колебался, ничего не предпринимал и надеялся, что произойдёт что-то, избавляющее меня от необходимости принимать решение.

Фил, ушедший вместе с Эдди Тройном, вернулся минут через десять. Баскетболисты по-прежнему вычерчивали знак бесконечности, а я размышлял о своих перспективах. С Филом пришёл Макс Нолан.

– Макс ненадолго подменит тебя у двери, – сказал мне Фил. – Пойдём со мной.

– Хорошо, – ответил я. – Привет, Макс.

Он кивнул в ответ – не слишком дружелюбно, но без враждебности. Макс Нолан, мускулистый упитанный малый лет тридцати, больше походил на типичного засланного смутьяна, каких можно встретить возле университетского кампуса, чем на профессионального преступника. У Макса были густые каштановые волосы – чуть длиннее, чем полагалось по тюремным правилам – и пышные свисающие усы, и он отбывал десять-двадцать за разнообразные крупные хищения чужого имущества.

Собственно, начал-то он свою криминальную карьеру в качестве студента-радикала, пару раз попадал за решётку после участия в антивоенных демонстрациях, затем бывал неоднократно задержан за хранение наркотиков и в конце концов докатился до краж со взломом и использования краденых кредитных карт.

В наши дни в тюрьмах наблюдается любопытная двойная тенденция: всё больше радикалов попадают в камеру из-за наркотиков или политики. Эти бунтари распространяют свои взгляды и идеи среди других заключённых – благодаря этому столько тюремных мятежей и забастовок в последнее время. Но в то же время преступники навязывают радикалам криминальный образ жизни. Выпускник колледжа, угодивший в тюрьму за курение марихуаны или поджог призывного пункта, выходит на свободу, наловчившись вскрывать квартирные двери и взламывать сейфы. Через несколько лет мир, возможно, ожидает неприятный сюрприз.

В общем, Макс являлся представителем этой новой породы. Он провёл в Стоунвельте три года и сумел быстро втереться в доверие обеим тюремным структурам: официальной, возглавляемой начальником тюрьмы, и подковёрной, где всем рулили трасти.

– Всё как в колледже, – сказал он мне однажды. – Подлизываешь преподам и набиваешься в друзья соседям по общежитию.

Но Макс разоткровенничался только когда получше меня узнал. А в тот день он просто кивнул в ответ на моё приветствие – и на этом всё. Я пошёл с Филом в раздевалку в задней части здания, где нас уже ждали, сидя на скамьях или прислонившись к шкафчикам, трое других «туннельщиков».

Я замер, как громом поражённый, увидев их. Эдди Тройн, Джо Маслоки и Билли Глинн. Джо Маслоки – бывший боксёр полусреднего веса, осуждённый за непредумышленное убийство. Крутой мужик крепкого телосложения с лицом, похожим на отбивную; он был вторым «гулякой», которого я увидел в свой первый день, и одним из тех людей, к которым я чувствовал непроизвольное побуждение обращаться «сэр».

Билли Глинн казался настоящим монстром – существом, созданным с единственной целью – мочить людей голыми руками. Он уступал Джерри Богентроддеру в росте и ширине плеч, но производил впечатление обладателя гораздо большей силы и жестокости. Он выглядел плотнее большинства людей, словно родился на другой, более крупной и тяжёлой планете. Скажем, на Сатурне.

Я мгновенно осознал, что они приняли решение – как поступить со мной, и с надеждой вглядывался в каждое лицо, пытаясь прочесть это решение. Но тщетно; Билли Глинн выглядел машиной для убийств, то есть как всегда, Джо Маслоки напоминал боксёра полусреднего веса в перерыве между раундами, а Эдди Тройн был как обычно по-военному строг и невозмутим.

Когда Фил хлопнул меня по плечу, я вздрогнул, словно он прикоснулся ко мне оголённым электропроводом. Я взглянул на него, а он вытянул руку, указывая на что-то, и сказал: