Чтение онлайн

А потом наступило 11 сентября. Во многих аспектах все изменилось. Но в некоторых не поменялось вообще ничего. 10 сентября на Лонг-Айленде мы проводили пресс-конференцию по вопросу нехватки продовольствия. Той ночью Чак вернулся в Вашингтон. Я же планировал остаться в Нью-Йорке, чтобы убедиться, вышел ли в «Ньюсдэй» репортаж о конференции, а на следующий день уже отправиться в Вашингтон.

Я сидел в нашем нью-йоркском офисе. В новостном блоке на экране мелькали кадры; рассказывалось, что небольшой самолет врезался в Мировой Торговый центр. В тот момент все это еще не казалось чем-то серьезным. Я позвонил Чаку, дабы убедиться, что он слышал об этом; он велел мне держать руку на пульсе и отправился на очередную встречу.

Через несколько минут стало окончательно ясно, что произошло. Я перезвонил Чаку. Он уже знал все. Голос у него был такой, какого раньше я никогда не слышал. Обычно в нем звучали гнев или досада, ярость или энтузиазм. Сейчас – лишь глубокое потрясение. Я позвонил Харпер в ее офис МоМА. Она еще ничего не слышала. Я стал перечислять, что подверглось атаке – Торговый центр, Пентагон – и на Белом доме умолк… Моя жена была в таком шоке, что не могла сказать ни слова.

Департамент полиции Нью-Йорка велел нам покинуть здание (лифтерша вопила, что главная мишень здесь – Чак, что из-за него все могут погибнуть и мы не должны больше сюда возвращаться). Несмотря на то что тревожные сигналы появлялись и раньше (такие как атака на эсминец USS Cole или попытка бомбардировки Торгового центра), до нынешнего момента казалось, что все мы полностью защищены, даже неуязвимы. Теперь это чувство ушло в прошлое.

Мы покинули здание, и я не знал, что делать. Стоял на Третьей авеню, смотрел то на север, то на юг, не представляя, куда идти и что предпринять. Дошел до дома моих родителей в десяти кварталах и попытался поработать там, но в тот день внимание прессы к сенатору ни для кого не представляло особой ценности, даже для самого Чака (к чести для него, его в этот момент волновали только судьбы тех людей, кого трагедия коснулась напрямую; я даже не смог подтвердить его участие в программе «Встреча с прессой»). Почти весь день, как и все, я провел у телевизора. Наблюдать за происходящим и одновременно находиться в эпицентре событий – в этом было что-то сюрреалистическое.

На следующее утро Чак и Хиллари вернулись в город на военном самолете, и мы присоединились к длинной процессии, включавшей президента Буша, чтобы посетить «Граунд Зиро».

Ничего подобного там никогда не наблюдалось.

Кортеж из более чем ста военных автомобилей. Истребители F-16, патрулирующие с неба. Кругом военные; снайперы на крышах зданий по всему периметру Манхэттена.

Мы вошли в защищенный периметр, и, поскольку от момента атаки нас отделяли всего двадцать четыре часа, казалось, эта часть Манхэттена недвижно застыла во времени. Прошли мимо киоска с кофе – перевернутого, но совершенно целого. Пыль и мусор, которые будут загрязнять воздух Манхэттена еще несколько месяцев, кружились у нас над головами. Несмотря на присутствие президента, мэра, губернатора, обоих сенаторов и других официальных лиц, чье появление обычно сопровождалось большой шумихой, вокруг стояла удивительная тишина.

Мы добрались до «Граунд Зиро», и я потерял Чака из виду. Но это уже не имело значения. Мы пришли сюда не ради шоу для СМИ, а ради того, чтобы выслушать людей, помочь им. Заговорил президент, и я с удивлением обнаружил, что стою всего шагах в восьми от него. Ни на одних выборах я не голосовал за Буша-младшего, но в ту минуту рядом со мной находился настоящий лидер, сильный, уверенный, властный. Вот он забрался на бронетранспортер, произнес предупреждение Усаме бен Ладену, обещая возмездие, и сообщил волнующейся толпе, что весь мир скоро узнает, каков будет наш ответ террористам. Даже невзирая на то, что последовавшая война стала невероятной трагедией, в тот момент Джордж Буш-младший вел себя как главнокомандующий. Не играло роли то, что Буш – республиканец, а мы – демократы, не имели значения наши расхождения практически по каждому вопросу. Перед нами стоял наш президент, и по крайней мере там и тогда он поступал верно.

Днем Буш улетел обратно в Вашингтон, а все остальные – Чак и Хиллари, Джулиани, Джордж Патаки, Джо Элбоу (глава FEMA – Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям), все кандидаты в мэры (одиннадцатое сентября должно было стать днем первичных выборов), основные городские делегации от конгресса и половина городских уполномоченных – собрались в здании Полицейской академии на Двадцатой авеню с целью обсудить дальнейшие шаги.

Мэр – республиканец, губернатор – республиканец, сенаторы – демократы. Все это было не важно. Джулиани начал говорить о том, сколько понадобится мешков для тел, о нормах сдачи крови, о том, какие слова мы подберем для членов семей погибших – темы более чем серьезные. Хиллари Клинтон и Чак Шумер старательно фиксировали распоряжения Джулиани, который сейчас говорил о двухпартийной системе яснее и четче, чем любая коллегия, речь, книга или конференция: он говорил о том, как слаженно должны работать обе партии.

Прошение о выделении государственной помощи штату было главной задачей делегации конгресса, и Чак с Хиллари быстро выработали стратегию. В итоге Чак сообщил нам о намерении попросить у Буша 20 миллиардов долларов.

– Почему именно двадцать миллиардов? – спросил я.

– Это максимальная сумма, которую мне не стыдно попросить, – ответил он.

В ту минуту Буш был готов согласиться на что угодно; к счастью для Нью-Йорка, природная агрессивность Чака означала, что он способен требовать астрономическую (на то время) сумму с абсолютно непроницаемым выражением лица. В конечном итоге это полезный урок – всегда просите так много, насколько возможно. Это работает во многих случаях: когда вы пытаетесь помочь Нью-Йорку восстановиться после террористической атаки, когда обсуждаете зарплату на новом месте работы или когда запускаете стартап и обговариваете вложения с готовыми рискнуть инвесторами. Худшее, что может произойти, – они откажут, и вы ретируетесь. Но чаще, чем вы бы могли подумать, они соглашаются. И чем меньше у вас стыда на этот счет, тем лучше.

Целый месяц все успешно занимались делом. Вначале я сомневался, что Чаку так уж необходимо находиться в гуще всех связанных с 11 сентября событий и постоянно светиться перед прессой. Но очень скоро стало ясно: в этом конкретном случае люди действительно хотят видеть своих лидеров воочию. Мы, ньюйоркцы, любим считать себя невозмутимыми, но в последовавшие за одиннадцатым сентября месяцы все переменилось. Чак был повсюду на публике, причем постоянно. И, к моему изумлению, казалось, что из-за этого люди чувствуют себя чуть-чуть лучше.

Пока не появился Фрэнк Бруни.

Находясь в гуще политической жизни, вы живете в некоем фантастическом мире, где, как вам кажется, именно вы раздаете команды и руководите общим распорядком. Но каждую минуту мир безжалостно напоминает, что контролируете вы гораздо меньше, чем думаете. Иногда это напоминание поступает в виде звонка от Фрэнка Бруни.

В то время Фрэнк занимался освещением происходящего в Белом доме для «Нью-Йорк таймс». Редакция поручила ему описать для воскресного приложения историю отношений Чака и Хиллари – не самая выигрышная для нас тема.

Взаимное презрение Чака и Хиллари было в Вашингтоне секретом Полишинеля. А между тем оставалось еще минимум десять лет до появления Твиттера и Инстаграма, то есть до той поры, когда каждый слух, мысль, встреча или недовольство становятся общим достоянием в режиме реального времени. Сенаторы из одной партии и одного штата редко ладили, так было всегда, и натянутые отношения обычно не заслуживали того, чтобы о них рассказывать.

Но в данном случае нас отделял всего месяц от самой страшной в истории США террористической атаки. Жители Нью-Йорка хотели, даже нуждались в том, чтобы знать: их лидеры в состоянии отставить в сторону личные и политические разногласия и работать сообща ради восстановления города. Чак понимал это. Хиллари понимала это. Их команды это понимали. Но Фрэнк был (и остается) великим журналистом. Не нужно долго докапываться до истины, чтобы нащупать противостояние, возникшее между Чаком и Хиллари после ее вступления в сенат. Мы не могли скрыть прошлое, и оба штаба пришли ко взвешенному решению: эффективно сотрудничая и продвигаясь вперед, мы сможем выступить единым фронтом и надеяться, что газетные полосы не заполнят истории о мелочной вражде двух самых амбициозных людей Вашингтона.

Нам нужна была подмена, нужны были некие злодеи, более значимые для «Таймс», чем мы. К счастью, такие нашлись в среде республиканцев. Когда Чак и Хиллари попросили у Буша госпомощь в 20 миллиардов на восстановление Нью-Йорка, он ответил немедленным согласием. (Разве он мог отказать, ведь он только что видел своими глазами кровавую трагедию «Граунд Зиро»?) Но Митч Дэниелс, занимавший в то время пост директора федеральной Службы бюджетного управления, не успел обсудить этот вопрос с Бушем предварительно, и потому не желал выделять двадцать миллиардов долларов группе либеральных демократов из Нью-Йорка.