Чтение онлайн

У Дэниелса имелся союзник в лице Трента Лотта. Лотт, на тот момент лидер сенатского меньшинства, был старым добрым республиканцем из Миссисипи. Интуитивно он осознавал значение межкультурных войн. До тех пор пока его штаб видел, что сенаторы оберегают свои ценности от вторжений гомосексуалистов, других меньшинств и тех, кто выглядит, как «цветной», Лотт с коллегами мог придерживаться какой угодно экономической политики. Например, участвовать в торгах на Уолл-стрит и продолжать тратить деньги штаба. Все это не приносило пользы белым из рабочего класса, сформировавшим этот штаб. Но пока Лотт с союзниками ограждали себя от аутсайдеров, их переизбирали и переизбирали. У Лотта не было никакого интереса в том, чтобы выдавать Нью-Йорку двадцать миллиардов. Кроме того, что может быть приятнее, чем взирать свысока на ненавидимую республиканцами женщину-политика, которая к тому же у каждого среднестатистического жителя города ассоциируется теперь с героическим флибустьером? А поскольку сразу после одиннадцатого сентября никто не рискнул бы выглядеть непатриотично, Лотт выбрал иной путь: в качестве жеста патриотизма выразил поддержку военной операции против агрессора (что в итоге привело к Иракской войне). Лотт имел возможность и взять свое пирожное, и съесть его.

Для Нью-Йорка отказ в деньгах был равноценен катастрофе. Понятно, что 20 миллиардов не покрыли бы стоимости восстановления, но они стали бы хорошим началом и явно продемонстрировали бы, что вся нация стоит за своим крупнейшим, важнейшим и самым противоречивым городом. И еще это показало бы, что сенаторы Нью-Йорка способны добиться цели ради своих избирателей. Но ничто из всего перечисленного не имело для Лотта никакого значения.

И это обеспечило нам некую лазейку.

На том этапе команда Хиллари и я ежечасно сверяли усилия, чтобы согласовать ответ Фрэнку и отвлечь его внимание от актуальных взаимоотношений наших боссов. Хиллари была гораздо более опытна в таких делах, поэтому она поняла: сейчас ее чувства к Чаку совершенно не важны, главное – показать «Таймс», что они работают единым фронтом.

Чаку было сложнее. Когда «Таймс» проводила фотосессию для журнала, Хиллари приложила все усилия, чтобы помочь фотографу сделать свою работу. Чак же, никогда раньше не позировавший для постановочной съемки, разумеется, знал все лучше всех и постоянно указывал фотографу, что именно тот делает неверно. Коме того, он пытался отследить, что говорит о нем каждый репортер. Фрэнк как раз попросил меня ответить на некоторые негативные высказывания о Чаке. (В этом не было ничего нового для нас – вся критика в адрес Чака вращалась вокруг одной и той же планеты: его страсти к вниманию окружающих. Это была его единственная ахиллесова пята, все остальное – его рабочая этика и знания, его здравомыслие и самоотверженность – восхищало.)

Я должен был просто развенчать эту критику и успокоиться. Вместо этого я позволил Чаку по его просьбе ознакомиться с тем, что говорили люди в бесполезных попытках заставить его вести себя по-другому еще до выхода издания в свет. И все пошло наперекосяк. Чак немедля поднял трубку и позвонил Джо Лхоте, исполнительному директору у Джулиани. Джо как раз был одним из тех, кто осмелился критиковать Чака, и об этом Фрэнк написал в своей статье. Чак дозвонился и начал осыпать Лхоту горькими упреками. Это усугубило ситуацию.

Но теперь у нас были два варианта статьи. Первый – легкий для Фрэнка: о том, что Чак и Хиллари не в состоянии сотрудничать в основном потому, что Чак завидует той легкости, с какой Хиллари умеет привлекать к себе внимание. Второй – более сложный и важный: два сенатора от Нью-Йорка работают вместе после самой страшной атаки на США со времен Перл-Харбора. Оба варианта в той или иной степени правдивые. Первый – забавный слух, способный развлечь читателя; но в контексте момента он выглядел совсем ничтожно. Второй – рассказ о том, что ведущие политики способны преодолеть существенные разногласия, стоя на одном из сложнейших перекрестков истории страны.

Разумеется, мы с Фрэнком остановились на второй версии. Вариация на тему старого изречения: отвечай на тот вопрос, на какой хочешь ответить, а не на тот, который задан. Если бы поведение сенатского меньшинства во главе с Лоттом было другим, статья не вызвала бы такого резонанса (а, возможно, дала бы и обратный эффект). Но меньшинство вело себя так, как вело, а между тем Нью-Йорку сейчас нужен был никак не раскол, а единение. Оппозиция Лотта и Дэниелса вызвала отвращение почти у каждого жителя города – очень удачно, что Фрэнк предпочел написать вторую версию. (В статье он намекал на отдельные разногласия между Чаком и Хиллари, но в целом позитивно описал обоих сенаторов.) После огромного давления со стороны медиа, Тома Дэшла – лидера сенатского большинства – и Белого дома (не горящего желанием выдавать Нью-Йорку средства, но не имеющего другого выхода), Лотт сдался и оставил свои замашки.

Нью-Йорк получил деньги.

Статья вышла в середине декабря, и я расслабился. Оба сенатора выглядели привлекательно: полные заботы о Нью-Йорке, искренне преданные своим избирателям, готовые сделать все от них зависящее, чтобы помочь городу снова встать на ноги (всем аспектам был придан некий дополнительный эффект для того, чтобы выглядеть правдиво). Статья описывала их взаимоотношения гораздо более теплыми, чем на самом деле. Чак даже получился этаким оптимистом – старший сенатор, не обладающий славой и известностью своего младшего сенатора, но принимающий это спокойно и желающий вместе трудиться на благо своих избирателей.

Он должен был быть в восторге. Мы избежали катастрофы, нашли новый вариант статьи, в котором он выглядел не мелочным и узколобым, а действительно положительным героем именно в тот момент, когда это привлекало максимум внимания.

Но не его внимания. Оказывается, в день выхода статьи Хиллари провела в Буффало некое мероприятие, заставив Чака почувствовать, будто она забрала себе все его лавры.

– Ты знаешь, что она сделала? – заорал он.

Я понятия не имел.

– Это была наша тема! Моя идея! Она загребает жар чужими руками. Как ты позволил такому случиться?

Я был поражен – не тому, что Хиллари куда-то отправилась, показала себя в лучшем виде и сняла сливки (вероятно, она и правда так поступила, и мы, кстати, поступили бы точно так же), но тому, что после всех наших достижений и усилий он еще и начал меня корить.

– Вам, ребята, надо работать гораздо усерднее!

Это стало последней каплей. Все разочарования, все напряжение, весь стресс, испытываемый во время периода вокруг одиннадцатого сентября, – все это выплеснулось наружу. Я работал восемьдесят часов в неделю – и при этом остался незамеченным. То, что я потратил все эти часы, позволяло мне чувствовать себя нужным и причастным, но мое эго требовало как минимум скромного признания (более чем скромного, по правде говоря).

Я орал. Ругался. Проклинал все на свете. Я выбежал из офиса. Не отвечал на звонки Чака. Сообщил штабу, что ухожу на сутки, а то и навсегда. Это, естественно, Чака испугало, поскольку директор по связям с общественностью – все равно что наркодилер. У него/нее есть то, что Чаку особенно необходимо, и, если они вдруг решат закрутить гайки, Чак превратится в наркомана без дозы.

В конце концов, я взял трубку. Он извинился. Я принял извинения. Но усвоил урок. Теперь я знал, что привлекать к кому-то всеобщее внимание просто ради внимания – не то, что может сделать меня счастливым. Этого недостаточно. Даже при том, что покинуть офис Чака означало бы немедленно потерять в статусе и влиянии.

Такой выбор стоит перед каждым молодым политиком, но еще острее – перед теми, кто занят в сфере коммуникаций. Фактически основа успеха любого политика – «хорошая пресса», а значит, толковый пресс-секретарь может приобрести большое влияние и власть в весьма юном возрасте. Но в таком случае пиар станет вашим главным умением, и, если вы не успеете свернуть куда-то еще, то, скорее всего, уйдя с государственной службы, завершите карьеру в какой-нибудь PR-конторе, так и не достигнув высот, о которых мечтали в двадцать семь лет, помогая мэру, сенатору или губернатору. Я же считал важным посредством работы в коммуникациях накопить опыт и влияние в юные годы, а затем свернуть на другую дорогу – пока не поздно. И в итоге я нашел, куда.