Чтение онлайн

Что думают Делия и Каспар о Бособоло, я не знаю, однако спрашивать не собираюсь. Для противницы колониализма в ней слишком сильны колониальные инстинкты.

– Вы, писатели, всегда готовы подставить парус любому ветру, Фрэнк, какой бы ни задул.

– Ветер может пригонять нас в очень интересные места, Делия.

Я говорю это с серьезностью лишь пародийной, поскольку Делия очень хорошо меня знает.

– Я видела в магазине вашу жену, Фрэнк, по-моему, у нее не очень счастливый вид. С ней были двое милых малышей.

– У них все хорошо, Ди. Может быть, день тогда был неудачный. Она иногда расстраивается из-за гольфа. И имеет на то основания, потому что честных шансов начать настоящую карьеру не получила. Думаю, она пытается наверстать упущенное.

– Я тоже, Фрэнк. – Делия кивает, лицо ее похоже на старую кожаную перчатку, затем с радующей глаз аккуратностью складывает газету.

Я уже готов вернуться к моим розам и диким яблоням. Мы с Делией понимаем, что у каждого из нас имеются свои личные дела, относимся к ним с симпатией, и мне этого достаточно. Несколько секунд я наблюдаю за ее котом, Скакунком, – тот крадучись огибает растущие под флагштоком Каспара розы, не сводя глаз с птичьей кормушки, на которую опустился воробей. Время от времени Скакунок принимается скакать ночами по моей крыше, будит меня, я даже думал купить рогатку, но так и не собрался.

– Человек не создан для одинокой жизни, Фрэнк, – вдруг наставительно сообщает Делия, глядя мне в лицо.

– В такой жизни есть свои плюсы, Делия. Я уже почти свыкся с ней.

– Давно вы читали «И восходит солнце», Фрэнк?

– Да, пожалуй, давненько.

– Вам стоит перечитать, – говорит Делия. – Книга содержит важные уроки. Этот человек кое-что понимал. Каспар однажды встретился с ним в Париже.

– Он всегда был у меня одним из любимых.

Это неправда, однако Делия на вранье и напрашивалась. Нет ничего удивительного в том, что ее взгляды на наш сложный мир датируются 1925 годом. Вполне возможно, то время было лучше нынешнего.

– Знаете, мы с Каспаром поженились на седьмом десятке лет.

– Не знал.

– Да, вот так. У Каспара была милая толстушка-жена, она умерла. Я с ней даже встречалась однажды. Ну а мой бедный муж умер задолго до этого. В сорок втором, в Фесе, мы с Каспаром разок согрешили и с тех пор не упускали друг дружку из виду. Услышав о смерти Альмы, его толстенькой жены, я позвонила ему. Я в то время жила с племянницей в Мэне, а через два месяца мы с Каспаром поженились и поселились рядом со штаб-квартирой в Гуаме, это было последнее место его работы. Никак не ожидала от жизни такого подарка, Фрэнк. Правда, я и сама не сидела сложа руки.

Делия улыбается – жестковато, как будто мое будущее известно ей и оно далеко не так чудесно.

– Прекрасный сегодня день, верно, Ди?

– О да. Замечательный. Уверена, все дело в Пасхе.

– Лучшего просто не припомню.

– Я тоже, Фрэнк. Может, заглянете к нам на той неделе, скотча с Каспаром выпьете? Ему понравилось бы, если б вы зашли, поговорили с ним по-мужски. По-моему, история с минированием сильно его расстроила.

За четырнадцать лет моей жизни здесь я побывал в доме Деффейсов всего два раза (и оба что-то чинил), и в еще одном неискреннем приглашении Делии вовсе нет желания обидеть меня. Наши соседские отношения пришли к естественному завершению, хоть она и слишком вежлива, чтобы признать его неизбежность, – мне это ее качество нравится. Я поднимаю взгляд к синеве утреннего пасхального неба и, к великому моему удивлению, вижу большой воздушный шар, несомый токами мерцающего воздуха, в котором покачиваются его швартовные концы, – большую красную луну с изображенной на раздутой оболочке улыбающейся физиономией. Из корзины торчат головы двух крошечных человечков, они смотрят вниз, указывают на нас пальцами, подшучивают один над другим, восторженно ахают.

Интересно, откуда они поднялись? С земли одной из расположенных неподалеку штаб-квартир мировых корпораций? Из стоящего на берегу Делавэра поместья какого-то богача? Как далеко видят они в ясный день? Не грозит ли им опасность? Чувствуют ли они, что опасность им не грозит?

Делия, шара, по-видимому, не заметившая, ждет моего ответа на приглашение.

– Хорошо, Ди, – улыбаюсь я. – Скажите Каспару, что я зайду к вам на неделе. У меня есть для него хороший анекдот.

– В любой день, кроме вторника. – Она тоже улыбается, чопорно. Обычные сложности соседской жизни. – Боюсь, ему не хватает мужского общества.

Делия уходит с газетой к своей солнечной лужайке и теннисному корту, я – к моей костровой яме, розам и дню, обещающему быть приятным почти во всех отношениях, дню, который я занесу в категорию отменно проведенных пасхальных праздников и скоро забуду.

Дон – говорит в городе колокол. Дон, дон, дон, дон, дон.

За несколько минут до десяти я звоню Экс, чтобы пожелать детям веселой Пасхи. Этот праздник стал у нас днем «обмена» детьми, и нынешний – первый, какой я не провожу с ними. Впрочем, никого в доме на Кливленд-стрит нет. Автоответчик Экс сообщает, что если меня интересуют уроки гольфа, то я должен надиктовать мое имя и номер телефона. А на заднем плане слышится голос Клари: «Позже, куриная голова». В голосе Экс появилась новая нотка – деловитая, латунная какая-то, нотка «храните-деньги-в-надежном-банке», напоминающая мне ее отца. И я задумываюсь, не отправилось ли мое семейство в округ Бакс с одним из приятелей Экс, любителем зеленых спортивных курток, крупным мужиком с волосистыми руками, программистом или риелтором, все расходы за счет компании?

Сообщения я решаю не оставлять (хоть был бы и не прочь).

По непонятной причине я набираю номер Уолтера Лаккетта и долгое время смотрю в окно на изукрашенную к Пасхе улицу, слушая остающиеся безответными гудки. Куда бы отправился на месте Уолтера я? В какой-нибудь хулиганский бар Вест-Виллиджа? Кружил бы, терзаясь жгучим гневом, в машине по усаженным ильмами улицам равнодушного Ньюфаундленда? Бросал бы мяч в баскетбольную сетку на площадке какой-нибудь школы, а после пошел смотреть «Плащаницу»? [46] Я не уверен даже, что мне хочется это знать. Есть люди, не созданные для роли лучшего друга, и я, наверное, один из них. С меня обычно и знакомства хватает – это еще один урок, полученный мною в Беркширском колледже от подруги-ливанки Сельмы Джассим, которая считала взаимное доверие почти любого рода совершеннейшим вздором.

Я решил преподавать в Беркширском колледже – теперь мне это ясно как день, – чтобы избавиться от боли безумных сожалений; по той же причине я и роман годы назад забросил, и в спортивные журналисты подался; по ней, по этой причине, большинство из нас резко сворачивает на полпути вправо-влево, а некоторые выкручивают руль и слетают в придорожную канаву.

Через год после смерти Ральфа я оказался дома в недельном отпуске из тех, какие журнал дает нам после выполнения большого задания, – предполагается, что мы наберемся сил, вернемся к подобию нормальной жизни. Дело было в мае, после полудня я сидел в кухонной нише, читал скопившиеся в мое отсутствие номера «Лайфа», и тут зазвонил телефон. Звонивший назвался – Артур Уинстон, – сказал, что он муж Бет Уинстон, сестры моего прежнего литературного агента Сида Флейшера, о котором я ничего не слышал с тех пор, как он прислал мне открытку с выражением соболезнования. Артур Уинстон сказал, что возглавляет факультет английской литературы в Беркширском колледже, Массачусетс, что разговаривал с Сидом в его, Сида, доме в Катоне и Сид упомянул о писателе, интересы которого он когда-то представлял, – тот издал книгу хороших рассказов, а затем перестал писать вообще. Слово за слово, сказал Артур, и кончилось тем, что он раздобыл эту книгу и – по его уверениям – прочитал, и книга ему понравилась. Он спросил, не написал ли я с тех пор еще рассказов, а я неизвестно зачем дал уклончивый ответ, из которого Артур мог заключить, что написал и что если ко мне немного поприставать, так я могу и еще написать целую кучу (ни то ни другое правдой не было). Тогда он поведал мне о нелепом положении, в которое попал. Преподававший в Беркшире писатель, человек уже немолодой, под конец весеннего семестра вдруг спятил, начал затевать кулачные драки – он даже с одной женщиной подрался, – носить под пиджаком пистолет, в итоге его упрятали в психушку и к осени он не вернется. Артур понимает, конечно, что делает выстрел вслепую, но вот Сид Флейшер сказал, что я человек «довольно интересный» и веду с тех пор, как бросил писать, «довольно интересную» жизнь, и потому он – Артур – подумал, что, может быть, семестр, потраченный на преподавание, – это как раз то, что способно вдохновить меня на новые писательские труды, и, если мне захочется поработать у них, он сочтет это сделанным лично ему одолжением и позаботится, чтобы я мог преподавать то, что захочу сам. И я просто ответил: «Да, мысль хорошая» – и пообещал к осени приехать.

О чем я думал, не знаю. Никакие мысли о преподавании мне никогда и в голову не приходили, более безумного решения я принять, пожалуй, не мог. Журнал, разумеется, всегда с радостью предоставляет нам отпуска на предмет того, что он считает приобретением нового опыта. Однако, когда я рассказал обо всем Экс, она просто постояла у окна кухни, глядя на теннисный корт Деффейсов, где Пол и Клари наблюдали за игрой Каспара с одним из его восьмидесятилетних знакомых, – оба были в свеженьких белых свитерах, каждый, широко замахиваясь, с лета отбивал высокие оранжевые мячи, – а после сказала:

– А мы? Мы же не можем перебираться в Массачусетс. Я не хочу туда ехать.

– Это ничего, – ответил я, в тот миг уже видевший себя распоряжавшимся репетицией вручения дипломов в некоем крошечном, готического обличия кампусе – плоская шапочка, темно-красная мантия, в руке скипетр, все смотрят на меня и насмотреться не могут. – Буду приезжать к вам. А вы втроем – ко мне, одни выходные я у вас, другие вы у меня. Будем разъезжать по тамошним местам, останавливаться в сельских гостиницах с собственными яблочными прессами. Вообще прекрасно проводить время. Нет ничего проще.