Чтение онлайн

— Да, — слегка ошарашенно согласился Раньян. — Действительно, необычно и странно. Ну…

Он подумал немного.

— Это, я так понимаю, пример того, чего быть не должно?

— Да.

— А что же тогда исчезло?

— Если бы я знала… Что-то важное, очень важное. Но его просто нет. Есть только тень. Словно дым на ветру. Слезы под дождем…

Сказала и сама удивилась, как поэтично все это прозвучало. Хотя что-то из сказанного, кажется, было цитатой, которую подкинула память.

— Например… — Елена достала из поясной сумки три деревянных шарика. Подержала на раскрытой ладони, подбросила разом и один за другим поймала все, не дав упасть. Поместила шарики на тыльную сторону ладони, повторила тот же фокус.

— Кто научил меня этому?

— Хммм… — Раньян сдвинул брови. — Я?

— Наверное. И все же… не помню. Хотя должна. Но Чертежник точно мне этого не показывал. А ты помнишь?

— Нет… — бретер еще больше нахмурился. — Но я многому тебя обучил, что-то могло и забыться. Не само знание, а как оно приобретено.

— Могло, — согласилась фехтовальщица, отправив шарики в суму. — Конечно, могло… В общем, мне как-то не по себе от этого. Что-то не так. Что-то не в порядке в мире, — подвела она итог. — Но я не могу даже оговорить, что не так.

— Здесь я не помощник, — признал Раньян. — Я в силах поразить лишь того врага, который облечен в плоть.

Еще один пиит, меланхолично подумала Елена. Место здесь, то ли, такое, люди начинают говорить красиво, прямо поэтически…

— Ты к нему? — спросил бретер, хотя ответ, в сущности, был очевиден.

— Да. Есть у меня одна мысль… пришла в голову, пока говорила с Молнаром. Хочу использовать. Не откладывая.

— Нужна помощь?

Елена поразмыслила, оценила «за» и «против». Решила:

— Нет, пожалуй, не стоит. Это будет очень… личное.

— Хорошо, — кивнул он. — Я подожду здесь.

— Да.

В комнате было тепло, чисто, пахло сугубо фармацевтически, то есть душистыми травами, уксусом, самогоном для дезинфекции, отфильтрованным соком триклина, толченым подорожником и мазью на основе параклетовой травы против лихорадки и воспаления.

Витора как раз пыталась накормить больного, а Марьядек, упрямо сжав губы, старательно отворачивался от кусочка хлеба, размоченного в молоке с медом.

— Он не хочет, — как обычно, едва ли не шепотом, констатировала служанка очевидный факт.

— Я вижу, — критически покачала головой лекарка. — Наверное, потому, что он дурак, желающий сдохнуть. Вытри ему физиономию, перемазался, как ребенок.

Браконьер, услышав оскорбительное замечание, проигнорировал и его, и автора, еще сильнее стиснув зубы.

— Оставь нас, — сказала Елена Виторе. — А я посмотрю, как у нас дела. Хотя нет, постой. Вернись. Перестелим ему. Вдвоем сподручнее. Потом иди. Остальное я сделаю сама.

Сменив, при помощи Виторы, наволочку и простыни, она деловито, профессионально выполнила осмотр больного, проверила раны, держа безразлично-производственное лицо. Все неприятности браконьера были знакомы, лекарка не раз имела с подобным дело, включая ампутации. Но страшно и горько смотреть на увечья, причиненные близкому человеку, попутчику, сподвижнику, фактически другу. Елена старалась быть осторожной, применяя все искусство медика, но Марьядек испытывал ужасную боль. Однако изувеченный горец лежал словно колода, безучастно, лишь кусая губы. Казалось, из взгляда раненого ушла сама жизнь. Тело его было в домике, на кровати, испытывая страдания, лежало на чистой, перестеленной простыне, но душа… Лекарка боялась, что ее здесь больше нет. И с большой вероятностью, навсегда.

Елена опасалась (и, строго говоря, была почти уверена), что проведенные варварским образом ампутации, да еще столь обширные, приведут к воспалению, лихорадке, гангрене, а затем и неминуемой гибели. Но, видимо, Двое или в кого там верил Марьядек, сочли, что их творению пока не вышел срок земной жизни. Швы заживали хорошо, температура была высоковата, и все же далека от бредовой горячки, столь часто убивающей раненых после операций. Обращаясь к личному опыту Елена сейчас рискнула бы предположить, что при должном уходе горец имеет отличные шансы выжить. Если бы еще не пустой взгляд человека, потерявшего в жизни все, от здоровья до надежд.

Елена уже сталкивалась с подобным отношением к увечью. Взять хотя бы Тину, арбалетчицу на службе графа Адемара. Она ведь, в самом деле, готова была расстаться с жизнью, только бы не ложиться под ампутационную пилу.

Потерю члена или глаза очень часто — не всегда, но по большей части — воспринимали как ущербность, неполноценность. Причем не функциональную, а какую-то принципиальную. Глубинную, можно сказать. Наверное, как-то все это было связано с происхождением. Для человека состоятельного телесный изъян весьма неприятен, и все-таки не фатален, поскольку серебро и золото решают много проблем. А вот для простолюдина, коим браконьер являлся, увечье становилось клеймом. Бедняк вынужден трудиться все время, для него сила и физическое здоровье — основа бытия. Только дряхлая старость оправдывает безделье. А калека не может полноценно работать, соответственно повисает на роду, деревне, цехе, как ярмо, вырабатывая меньше, чем требуется для его содержания. Умереть от голода, пока есть возможность кормить, не дадут, но и отношение соответствующее. Плюс опыт солдата в анамнезе, а у тех все было еще страшнее. Увечного крестьянина или городского может содержать обчество. А солдату одна лишь дорога — на паперть с чашкой для подаяния. Или в самый низ общественной пирамиды, в такие чернорабочие, на которых даже городская беднота глядит сверху вниз.

Да уж, неудивительно, что с точки зрения Марьядека жизнь его закончилась, осталось лишь постылое доживание из милости бывших сотоварищей.

И что здесь можно придумать?..

Елена сменила повязки, заученно вымыла руки, протерла самогоном. Коже рук это было не полезно категорически, однако с учетом обилия царапинок и ссадин, приходилось выбирать между сухостью и риском подхватить заражение. Малым риском, надо сказать, но лекарка не собиралась давать микрофлоре ни единого шанса.

Женщина посидела немного на табуретке, глядя пациенту в глаза. Марьядек по-прежнему хранил молчание, уставившись в низкий потолок, где из щелей торчала пакля, обросшая паутиной, пылью и, кажется, чуточку мхом. Ни к селу, ни к городу, лекарке вспомнилась история Деда о том, как однажды, в стародавние советские времена, некий бедолага в деревенском сортире, забыв газету, использовал для подтирки такую вот паклю. На его несчастье, то была стекловата, замусоренная до потери изначального вида.

Пришлось очень сурово поджать губы, скрывая усмешку.

Моргал больной редко и медленно. Елена думала о том, что единожды она сумела провести годную психотерапию. Душевные травмы Гамиллы это, разумеется, не вылечило, однако в целом арбалетчице беседы помогли. Удастся ли сейчас заставить струну чужого рассудка звучать правильной нотой, дабы расколоть сумрачное безмолвие, поглотившее душу калеки?

В голове крутилась непрошенная и беспощадно-правдивая мысль: в такой ситуации что ни попробуй, хуже не будет. Поэтому надо без промедления брать и делать.

За стеной тихонько зазвучала калимба Гаваля. Вчера у него с Еленой состоялся непростой разговор, который закончился чем-то вроде импровизированного джем-сейшена. Менестрель отпирался, как мог, не желая возвращаться к музыкальному искусству, но женщина буквально заставила его наиграть по образцам, запомнить и практиковаться. Хотя для этого пришлось рассказать в деталях, ради чего задумано и какую пользу может принести для всех в грядущем предприятии.

Первая мелодия «легла» на флейту, словно писалась конкретно под этот инструмент. Со второй было сложнее. Несмотря на кажущуюся простоту, жесткий ритм «2+1» на духовом получался очень слабо, невыразительно. Зато с калимбой вышло более-менее приемлемо. И уж совсем хорошо все должно было зазвучать на барабанах… но это уже следующий шаг, когда в пределах досягаемости будут какие-нибудь солдаты и, соответственно, барабанщики.