Чтение онлайн

Армия, грустно подумала женщина. Распорядок, шагистика, приказы, полевая медицина — самая ужасная часть науки о лечении. Вот Марьядек например… С белой повязкой на две трети лица и головы, с белыми же бинтами на культях… ну, ладно, не белыми, скажем прямо. Но все-таки. Если сделать снимок, это вполне можно демонстрировать как сцену из полевого госпиталя Великой отечественной. Наверное.

Раненый. Госпиталь. Великая отечественная война.

Поток ассоциаций вернул ее к мысли, с которой собственно все и началось. С желания использовать для прикладной психотерапии обман… Голую, наглую ложь, но ложь во благо.

Надо решаться. Надо.

Что ж, была, не была… Елена тяжело вздохнула, преисполняясь злой решимости.

— Ты слышишь меня? — строго вопросила она. Марьядек отмолчался.

— Сам виноват, — пожала плечами лекарка и безжалостно, сильно ткнула его пальцем в бедро немного выше линии отсечения.

Можно витать безрадостными думами где-то вдалеке, однако зверскую боль тела игнорировать сложно. Пациент предсказуемо взвыл и дернулся, шипя страшные ругательства. В комнату потихоньку заглянула Витора, очевидно, испугавшись за госпожу.

— Лечу, — строго пояснила женщина, и служанка торопливо затворила дверь.

— С-с-котина… — проскрипел пациент, стараясь погладить, успокоить культю здоровой рукой. От этого швы растревожились, и стало еще больнее. Марьядек тяжело, быстро задышал, корча ужасную рожу из-под повязки.

— Слышишь меня? — повторила женщина.

— Зараза! — возопил Марьядек злобным шепотом, чтобы не напрягать грудную клетку и не тревожить обрубок плеча.

— Сейчас ткну опять, — пообещала Елена, и больной заскрипел зубами в беспомощной злобе.

— Слышу! — выдавил он, в конце концов, с искренней ненавистью.

Ненависть, это хорошо, подумала Елена. Уже какая-то эмоция, уже яркое чувство. А теперь постараемся яркий уголек раздуть поярче и направить его энергию в сторону полезной деятельности.

— Хорошо, — кивнула она. — Слушай дальше.

Целительница строго прищурилась, сверля пристальным взглядом пациента. Марьядек ответил злой гримасой.

— Лежишь, страдаешь, — констатировала жестокая лекарка. — Чувствуешь себя никому не нужным и бесполезным. Жизнь кончилась и все такое. Верно?

Марьядек посмотрел еще злобнее, но Елена продемонстрировала ему палец, и больной свирепо гаркнул:

— Да! Будь ты проклята, зараза рыжая…

Помолчал немного и добавил с оттенком снисходительности, как настоящий воин глупой бабе, которой не дано понять мужские горести пополам с бедами:

— Что б ты знала об этом…

— Уж не тебе решать, — фыркнула женщина и повторила бодрящую манипуляцию с комментарием. — Вот наказание за глупость.

В этот раз Марьядек шипел, рычал и сквернословил намного дольше, причем в голос. Судя по шагам снаружи, а также боязливым речам, за стенами это все услышали, гадая, лечит рыжая стервь калеку или все-таки злобно пытает. Теперь внутрь заглянул мрачный и сосредоточенный Гаваль. Убедился, что все живы и не происходит ничего экстраординарного, молча кивнул и пропал. Впрочем, судя опять же по шагам, остался рядом, наверное, подслушивать. Ну и ладно, пусть его.

Отмучившись, калека не пытался больше злобствовать и провоцировать. Он молча смотрел на мучительницу, изможденное лицо горбоносого пикинера блестело бисеринками пота. Не разошлись бы швы, обеспокоенно подумала женщина, однако вслух вымолвила:

— Я буду говорить, а ты внимательно слушать. Очень внимательно. Но для начала…

Она подняла вверх один палец, как истинная верующая в Единого. Торжественно и вдохновенно сказала:

— Клянусь моей верой, своей жизнью, жизнью моих предков, жизнью моих детей… когда таковые увидят свет. Клянусь, что все сказанное мной дальше это правда, только правда и ничего кроме правды. В моих словах не будет ни слова лжи.

В глазах Марьядека сквозь боль и злобу промелькнуло нечто похожее на искру любопытства.

— Я дочь, внучка, правнучка победителей, — властно произнесла женщина. — И пусть это останется между нами… Пока, во всяком случае. О моем происхождении людям знать еще рано. Но за мной прочная, долгая цепь из многих поколений героев.

Марьядек чуть повернул голову, чтобы лучше видеть. Елене вспомнилось, как однажды, первый и последний раз, ей поставили горчичники. Было ужасно неприятно, до настоящей боли, но по телевидению показывали мультфильмы, и неудобство почти не ощущалось. Вот, что значит переключение внимания и концентрации. Кажется, удалось завладеть интересом калеки, осталось удачно развить наметившийся успех.

— А я знал, — проскрипел Марьядек надтреснутым голосом. — Господские повадки не скроешь. Как ни старайся. Мясо в руки не взяла ни разу, только двузубом цепляла. И все прочее.

Далась вам эта вилка, подумала Елена, вспомнив, что Флесса раскрыла ее непростую природу так же, по умению пользоваться столовыми приборами. И чертов барон тоже вниманием не обошел. Но не руками же есть, в самом деле! Обойдутся.

— Был средь них один воин, всадник. Звали его… — Елена сделала паузу в пару мгновений, переиначив на местный лад и так, чтобы звучало «поблагороднее». — Алексиос Мерсье. Ему не повезло…

Женщина тяжело вздохнула, опустив глаза и выражая всей невербальностью скорбь о печальных событиях минувшего.

— … Этот храбрый воин принужден был сразиться в день холодной и лютой зимы. Враг был страшен. Рыцарь победил, но был тяжело ранен в обе ноги. А потом еще долго выбирался к людям через заснеженный лес.

Марьядек заворчал. Елена замерла, опасаясь спугнуть удачу. Видя, что рассказчица не поняла, раненый буркнул чуть громче:

— Что с бронелоба взять… Сидят на своих конях, ноги не берегут…

— Это был умелый воин! — Елена вступилась за родственника по нации. — И поскольку остался один, без оруженосца и слуг, можешь сам понять, как сурово там бились.

Кажется, достучалась… Марьядек повернулся насколько возможно без непереносимой боли, пристроил поудобнее обрубок руки, внимательно слушал.

— Несколько дней он полз через заснеженный лес, один, израненный, — вымолвила она. — И все-таки выбрался к людям, в деревню. Однако переломанные ноги обморозил до черноты.

— И его там не прибили? В деревне. Одного-то? — с подозрением вопросил Марьядек.

— Нет, он был уважаемым рыцарем, — отрезала рассказчица. — Прибили бы, так и никто бы историю не узнал, — и рискнула. — Дальше рассказывать?

— Ага, — осторожно, стараясь не двигать членами, кивнул слушатель.

— И ему отняли обе стопы.

Теперь лекарка завладела вниманием калеки полностью. Она взяла драматическую паузу, делая вид, что проверяет повязки. Марьядек облизывал сухие губы и нервно ждал.

— Обе, — значительно повторила женщина. — Но как ты думаешь, закончилась ли на том его жизнь воина и мужа?