Чтение онлайн

Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами! гп1’’

Да, скифы —мы. Да, — азиаты мы, — с!

С раскосыми и жадными очами!

Писатель Борис Пильняк также считал восстание 1917 г. мятежом крестьянской России против петровского периода и возвратом к прошлому. «Всего через несколько дней после революции, — говорил герой автобиографического романа “Голый год”, написанного в 1921 г., — Россия... была на пути назад в семнадцатый век»17.

Еще одним фактом, говорившим в пользу идеи возрождения Московии стала мессианская тема в ленинской теории и практике, которая привела к созданию в Москве в 1919 г. III Интернационала, или Коминтерна как органа руководства мировым революционным движением. Идея его появилась в работе Ленина «Что делать?», которая в 1902 г. рисовала картину того, как российский пролетариат, свергнув царизм, становится «авангардом международного пролетариата». Мессианство на протяжении веков было российским феноменом, нашедшим отражение в теории «Москва — третий Рим», которую в XVI в. развивал русский монах Филофей, предначертавший Московии роль носителя святой истины для всего христианского мира после падения двух предыдущих Римов: первый и подлинный — под натиском варваров и второй Рим в Константинополе — завоеванный турками. И теперь, в 1919 г., ленинское партийное государство со столицей в Москве представляло себя авангардом пролетарской диктатуры, являвшей пример для подражания всем рабочим партиям. Святой истиной ныне стал ленинский марксизм, который надлежало донести до трудящихся всего мира.

Пролетарские революции в развитых западных государствах, на которые Ленин так надеялся в условиях охватившего Европу в конце Первой мировой войны кризиса и в которых он видел потенциальное спасение революции в отсталой России, так и не осуществились. Призывы Коминтерна к революционным восстаниям за рубежом остались по большей части неуслышанными, а поход Красной Армии на Польшу в 1920 г. закончился поражением. Таким образом, хотя Республика Советов выжила в Гражданской войне и иностранной интервенции, завершившихся в конце 1920 г., она очутилась в положении, которое Ленин окрестил «враждебным капиталистическим». И даже большевики были способны усмотреть параллель с враждебным иноземным окружением Московского государства в период его возникновения.

Более того, выработанная Лениным дипломатия имела сходство, о котором он и сам мог не подозревать, с дипломатией раскола, проводившейся Московским государством в своем враждебном окружении. Ленин рассматривал дипломатию как оборонительное оружие для поддержания раскола среди врагов Республики Советов и обеспечения тем самым ее выживания. «Пока мы не завоевали всего мира, пока мы остаемся, с точки зрения экономической и военной, слабее, чем остальной капиталистический мир, до тех пор надо держаться правила: надо уметь использовать противоречия и противоположности между империалистами. Если бы мы этого правила не держались, мы давно, к удовольствию капиталистов, висели бы все на разных осинах. Основной опыт в этом отношении мы имели, когда заключали Брестский договор»18. Договор в Брест-Ли-товске, предусматривающий сепаратный мир дорогой ценой территориальных уступок, был заключен по настоянию Ленина делавшим первые шаги советским правительством в начале 1918 г. Это было первое, а для Ленина — классическое соглашение с капиталистическим правительством, которое служило советским интересам, в данном случае — цели выживания революции.

За рубежом некоторые российские интеллектуалы из числа белой эмиграции пересматривали свое отношение к революции, которая превратила их в беженцев. История России знала грандиозные крестьянские восстания, среди которых особенно примечательны возглавленные Степаном Разиным в XVI в., Иваном Болотниковым — в XVII и Емельяном Пугачевым — в XVIII в. Так кто же были Ленин и его большевистские комиссары в кожаных куртках, если не вожди еще одного такого крестьянского восстания — только в XX в.? И были ли они действительно марксистскими реформаторами российской культуры, каковыми они себя объявляли, или невольными проводниками национального возрождения России? Не формируется ли опять вследствие их революции сильное централизованное Российское государство? И не является ли сам большевизм (в отличие от марксистского и европейского «коммунизма») чисто русским, как и его название, явлением?

Таков был ход мыслей членов группы бывших белых, которые опубликовали в 1921 г. в Париже сборник эссе под общим названием «Смена вех». Отказавшись от взглядов своих белых собратьев на большевизм как на явление, России чужеродное и враждебное, они говорили о «великой русской революции», которая ознаменовала возрождение российской государственности и только одна была способна восстановить престиж России как великой державы, о революции, интернационализм которой, олицетворяемый III Интернационалом, продолжал старую российскую универсалистскую идею «Москва — третий Рим». Рожденный революцией режим, считали они, не был анархистской центробежной силой, раздирающей страну на части, но являлся «центростремительной силой», заново цементирующей ее воедино после нового Смутного времени. Интеллигенция России проникнется «таинством государства», в результате чего Российское государство в итоге выполнит свою миссию «посланца Божьего на земле».

Николай Устрялов, интеллектуальный лидер группы, писал, что как Французская революция наряду с Декартом и Руссо, Вольтером и Гюго, Людовиком XIV и Наполеоном стала гордостью французов, так и великая русская революция наряду с Пушкиным и Толстым, Достоевским и Гоголем, Петром Великим, русской музыкой и русской религиозной мыслью будет гордостью России. Усилия большевиков по воссоединению населенных меньшинствами окраин с центром найдут сочувствие у российских патриотов «во имя России великой и неделимой»; национальные меньшинства примут большевизм, являющийся «конечным продуктом» российской культуры, поскольку они уже стали ее носителями. И даже если математически будет доказано, отмечал Устрялов, что 90 процентов революционеров являются нерусскими по происхождению, в основном евреями, это нисколько не изменит исконно русской природы движения: это не они направляли русскую революцию, но она направляла их. И теперь, при нэпе, который Устрялов называл «экономическим Брестом большевизма», ленинская новая Россия отходила от ортодоксальных коммунистических позиций. «Чтобы спасти Советы, Москва жертвует коммунизмом». Это была «эволюция революции», сравнимая с термидором французской революции — отступлением якобинского экстремизма, выразившимся в казни Робеспьера 9 термидора. На основе подобного толкования авторы «Смены вех» призывали своих собратьев, небольшевиков, работавших в советских учреждениях в качестве управленцев и специалистов, к лояльному сотрудничеству с ленинским режимом из соображений русского патриотизма. Устрялов окрестил подобную тактику «национальным большевизмом»19.

«Смена вех» была перепечатана в Советской России, широко обсуждалась в среде большевистских руководителей; ее наряду с последующими сочинениями группы разрешили к распространению среди «буржуазных специалистов», работавших на советский режим, многие из которых позитивно восприняли ее патриотическую философию. Ленин, прочитав сборник, заявил своим товарищам, собравшимся на XI съезд партии в 1922 г.: «Я думаю, что этот Устрялов этим своим прямым заявлением приносит нам большую пользу... Этакие откровенные враги полезны, надо сказать прямо. Такие вещи, о которых говорит Устрялов, возможны, надо сказать прямо... История знает превращения всяких сортов... Сменовеховцы выражают настроение тысяч и десятков тысяч всяких буржуев или советских служащих, участников нашей новой экономической политики. Это основная и действительная опасность».

Опасность, объяснял Ленин, заключалась в подрыве культуры, поскольку бывшие чиновники и другие оставшиеся в наследство от прежнего режима работники советских учреждений могут заразить своих коммунистических хозяев старыми российскими бюрократическими привычками и образом мыслей. Для того чтобы разъяснить эту точку зрения, Ленин употребил весьма сильное сравнение. Он напомнил, что в исторических книгах зафиксировано, что порой одна нация завоевывает другую. «Но что бывает с культурой этих народов? Тут не так просто. Если народ, который завоевал, культурнее народа побежденного, то он навязывает ему свою культуру, а если наоборот, то, бывает так, что побежденный свою культуру навязывает завоевателю»20. Опасность состояла в том, что вместо преобразования все еще упорно сохраняющейся культуры старой России может со временем произойти русификация новой, большевистской культуры, превращение революции в русицизм.

Поскольку Ленин видел в политической революции лишь средство, при помощи которого большевики создали себе возможность построить социализм в России, он никогда не допускал, что октябрьский переворот был преждевременным в свете того, что социалистические революции в европейских странах так и не произошли. Он предал анафеме марксистов-меньшевиков — «наших европейских филистеров», как он их называл, которые считали ошибочным для социалистов брать власть в столь отсталой в культурном отношении стране, как Россия. Весьма вызывающе он отвечал, что если для строительства социализма необходим, как они говорят, определенный уровень культуры, то «почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы»21.

За вызывающим тоном, однако, крылось тревожное осознание Лениным, часы жизни которого уже были отмерены, что постепенное преобразование нэповской России в социалистическое общество было в предстоящий период не единственной возможностью. Как он признавал в своей речи на XI съезде партии, существовала альтернативная возможность того, что в соревновании культур старое одолеет новое. Ужасная сила старой российской привычки может в итоге взять верх. «Нация-завоеватель» (большевистская революция) может быть подорвана изнутри «покоренной нацией» (культурой русского царизма). Беспокойство Ленина по поводу такой возможности переросло в глубокую тревогу, когда ему стало ясно, что «реальная и главная опасность» может таиться и кое-где еще помимо советских служащих, придерживающихся взглядов «Смены вех», или бывших чиновников, которые внедряли царистские нравы в большевистскую администрацию.