Чтение онлайн

Бухарин обрушился на сценарий Ларина, назвав его отходом от ленинского плана строительства кооперативного социализма с опорой на середняка в качестве «центральной фигуры» в деревне. Колхоз не есть столбовая дорога к социализму в деревне, утверждал Бухарин, а «вторая революция» Ларина означает ошибочные методы классовой борьбы «в форме вышибания зубов»26. Ларин отверг обвинение в том, что он вынашивает «дьявольский замысел» второй революции. Да, когда придет время, через пятнадцать или двадцать лет, государство экспроприирует частные землевладения, так же как экспроприирует декретом принадлежащие нэпманам фабрики. К тому времени, однако, оно станет настолько сильным, что не будет нужды пугать кулаков призраком второй революции — «никаких “вторых революций” в нашей стране нам больше не понадобится»27

С другой стороны, Ларин нашел благодарного читателя в Сталине, который в своей речи на XIV съезде партии в декабре 1925 г. упомянул о «Советской деревне», показав знание текста. Более того, хотя в то время он и находился в тактическом союзе с правыми, Сталин уважительно отозвался о Ларине и лишь «до некоторой степени» отмежевался от плана «второй революции» против засилья кулаков28. Но если Ларин не вынашивал замысла второй революции, то Сталин, напротив, имел такие замыслы и ждать пятнадцать-двадцать лет не собирался. Он продемонстрировал это, как мы отмечали выше, характеризуя ситуацию в стране в 1925-1926 гг. как прелюдию к Октябрю в строительстве социализма. Слово «Октябрь», как никакое другое, безошибочно символизировало в умах большевиков революцию.

Большевики, читавшие зловещие заявления Сталина о сходстве между кануном «первого» Октября и нынешней ситуацией в стране, похоже, не уловили их подлинного смысла и последствий. Для очень многих оставалось непонятным, что он имел в виду на самом деле, когда в туманных и двусмысленных заявлениях представлял строительство социализма как классовую войну против внутренней буржуазии, — войну, которая надвигалась быстрыми темпами.

Сталин не мог не знать, что его сценарий коллективизации шел вразрез со страстным призывом Ленина не пытаться осуществить стремительный и бурный переход к социализму жесткими революционными методами. Ибо то, что он задумал, было революцией именно в том смысле, который Ленин придавал этому термину, когда в статье «О значении золота...» (1921) определял революцию как «такое преобразование, которое ломает старое в самом основном и коренном».

Его Ленин, тот, с которым он все еще себя отождествлял, которому старался подражать и которого стремился превзойти, был не поздний Ленин-рефор-матор (да еще тот самый, который хотел отстранить Сталина от власти). Его Ленин был великим политиком и теоретиком революции, героем 1917 г., несгибаемым приверженцем революционного террора и применения сверху принудительных мер государственной власти в непрекращающейся классовой борьбе против все еще многочисленных и крайне опасных врагов революции. Чтобы утвердить себя таким Лениным, Сталин должен вести Советское государство к строительству социализма революционным путем.

– Ф-'

Новый Петр г>1. «

Поскольку Сталин считал себя одновременно и большевистским революционным вождем, и русским национальным государственным деятелем, он мог отождествлять себя с героями русской истории, не переставая быть — в своих мыслях — вторым, только более великим, Лениным. Сейчас, в середине 20-х годов, этот невысокий человек со склонностью к историческим аналогиям и стремлением стать великим нашел предшественника, которому он пытался подражать и которого хотел превзойти, — революционера сверху, Петра Великого.

Каковы же были источники его знаний о Петре? Как отмечалось выше, Ленин, относившийся к царизму и царям с крайним отвращением и ненавистью, лишь однажды отозвался о Петре положительно. Он говорил, что России нужно овладеть германской техникой диктаторскими методами «в еще большей степени, чем Петр ускорил овладение западным образом жизни варварской Русью, не пугаясь варварских методов борьбы с варварством». Сталин, несомненно, знал это высказывание Ленина и, должно быть, читал некоторые соответствующие отрывки из Покровского. Но в то время как ленинский Петр отнюдь не был героем, а у Покровского представал вызывающим презрение, среди русских марксистов Петр все же имел почитателя — Георгия Плеханова. Плеханов дал положительную оценку деятельности Петра по осуществлению революции сверху в небольшой работе «Основные вопросы марксизма», которую, несмотря на тяготение автора к меньшевистскому крылу партии, с вниманием и уважением встретили русские марксисты, в том числе, несомненно, и Сталин, во времена ее первой публикации в 1908 г. В ней преобразования в России при Петре описывались в качестве примера того, как аккумуляция малых перемен в истории в итоге ведет (согласно диалектике) к качественным изменениям, к «революционному скачку».

«Медленно изменяется «тип» русских общественных отношений... Москва... все-таки остается азиатской Москвою. Является Петр и совершает «насильственный переворот» в государственной жизни России. Начинается новый, европейский период русской истории. Славянофилы ругали Петра антихристом именно за «внезапность» сделанного им переворота. Они утверждали, что в своем реформаторском рвении он позабыл об эволюции... Но всякий мыслящий человек легко сообразит, что петровский переворот был необходим в силу пережитой Россией исторической «эволюции», что он был подготовлен ею29 Этот отрывок мог наставить Сталина на путь, в конце которого высилась желанная фигура — революционера-венценосца.

Ощущение сходства между Петром и большевиками, между его и их временем преобладало в России революционного периода. Оно нашло некоторое отражение в цитированном выше высказывании Ленина в 1918 г.ив замечаниях Устрялова в 1924 г. о том, что Ленин сам нес в себе некоторые черты «великого Петра». В том же году поэт Максимилиан Волошин включил строку «Великий Петр был первым большевиком» в свою поэму под названием «Россия». Тот же самый дух истории, что направлял мысли и топор Петра, которые помогли мужицкой России за три столетия разрастись от Балтики до Аляски, теперь вел большевиков «по вековому русскому пути»30.

Сталин, возможно, прочитал небольшую книгу, вышедшую в Советской России в 1926 г. В ней Петр — работник-царь динамичной молодой России, возродившейся ныне благодаря Октябрьской революции. Эту книгу под названием «Россия прежде и теперь» двухтысячным тиражом выпустило в Москве Государственное издательство литературы. Ее националистический дух отразили строки Валерия Брюсова, взятые в качестве эпиграфа:

Над снежными просторами бывшей России

Горит невиданная еще заря.

Автор книги Н.А. Гредескул, бывший профессор права, был одним из тех интеллектуалов, которые оставались в России во время революции и впоследствии стали подписчиками «Смены вех» Устрялова. Однако в предисловии к книге, принадлежащем перу одного из коммунистов, она трактовалась как ответ на стремление «Смены вех» к послереволюционной обывательской «нормальной» жизни. И в самом деле, историко-политический трактат Гредескула представлял Советскую Россию как возрожденное воплощение исторической России с присущим ей революционным динамизмом.

Историческая Россия была укрывшейся за бойницами Россией посггатарс-кой эры, Россией, «собравшей» захваченные у нее земли и превратившей себя в вековой борьбе против татар, Литвы, Польши, Германии, Турции, Швеции в «Великую Россию». На определенном этапе понадобилась европеизация России, и явился «гений», который силой осуществил ее «сверху». ; » -.и-

«В Петре надо отметить не только то, что это был гениальный государственный человек, двинувший Россию в сторону “европеизации”, но и то, что это был настоящий “работник”, — работник, который уделял время не только для умственного, но и физического труда... Петр — это один из самых пламенных проповедников труда, как основной стихии жизни... Деятельность Петра была деятельностью “сверху” Внизу необходимость “европеизации” была не очень понятна... она даже прямо возбуждала против себя народные массы... Но все же Петр имел в народной массе и твердую опору: опору в ее социальности, в ее “привычке” повиноваться, в традиции ее “доверия” к самодержавию... Он смело мог “командовать” сверху, мог жестоко расправляться там, наверху, со всеми, кто становился ему поперек дороги, не боясь непокорности и строптивости из самой глубины, от народных масс».