Чтение онлайн

Но, скорее всего, опасность эта могла лежать на самом верху: в восприимчивости некоторых высокопоставленных большевиков к этим влияниям, в их готовности поддержать реакционные тенденции. В частности, такие большевики поощряли «бюрократизм» и проявляли в отношениях с национальными меньшинствами в республиках русский великодержавный шовинизм, или «истинно русское настроение». Выяснилось, что наиболее отличился в этом обрусевший грузинский большевик Сталин, который к 1922 г. сосредоточил в своих руках огромную власть в качестве генерального секретаря Центрального Комитета и главы двух правительственных органов: Комиссариата по делам национальностей и Комиссариата рабоче-крестьянской инспекции. В записках по национальному вопросу, продиктованных 30-31 декабря 1922 г. (незадолго перед ударом, положившим конец его активному участию в государственных делах), Ленин резко критиковал Сталина, его вспыльчивого земляка Серго Орджоникидзе и шефа ЧК поляка Феликса Дзержинского как обрусевших инородцев, которые пересаливают по части «истинно русского настроения». Сталина он заклеймил как «великорусского держиморду». Эти заметки являлись частью подготовки Ленина к смещению Сталина с поста генерального секретаря на предстоявшем XII съезде партии. Резкое ухудшение состояния здоровья в марте 1923 г., однако, не позволило ему присутствовать на съезде, что дало Сталину возможность выдержать это самое серьезное испытание на пути к власти22.

Таким образом, хотя в последней публичной речи в ноябре 1922 г. Ленин предсказал, что «из России нэповской будет Россия социалистическая»23, будущее России в конце жизни виделось ему весьма туманно. За его апологией Октября и оптимистическими прожектами, содержавшимися в последних выступлениях и статьях, крылась неуверенность в исходе революции. Он видел, что существует возможность возврата к прошлому, что в Республике Советов может возродиться старая Россия и что Сталин может сыграть во всем этом решающе важную роль. Его предчувствия оказались пророческими.

Равные пути большевизма т оюд- к кышт-щ.шг

Несмотря на то, что последователи Ленина разделяли очень многое в его учении, они не были безликой массой людей, механически повторяющих мысли вождя. Каждый имел свое мнение, каждый был самобытной политической личностью со своими культурными предрасположенностями, противоречивыми властными интересами и собственными взглядами на ситуацию в Советской России. Вне зависимости от того, как бы страстно они ни подчеркивали необходимость «следовать ленинским путем», выбирать они намеревались на самом деле различные дороги. Отдельные лидеры и фракции в каждом случае выделяли ту или иную часть ленинского большевизма, игнорируя либо умаляя другие части, а то и преобразовывая их в нечто совершенно иное.

Судя по известной нам точке зрения, основанной главным образом на работах Троцкого, после смерти Ленина в большевистском руководстве существовало два противоречивых политических курса. Левое крыло выступало за ускоренную индустриализацию внутри страны и активное поощрение революций за ее рубежами. По последнему вопросу они продолжали верить в ленинскую точку зрения о том, что социалистическая революция в России никогда не завершится успехом без поддержки социалистической революции в одной или нескольких передовых странах. Правое крыло, выступая за индустриализацию в пределах возможностей страны и с надлежащим соблюдением равновесия между развитием тяжелой и легкой промышленностей, ориентировалось, согласно поздним взглядам Ленина, на постепенное строительство социализма, основанное на крестьянском кооперировании, и призывало к осторожности в международных делах. Таким образом, каждое из них нашло, что выделить из многообразного наследия ленинского большевизма, но они акцентировали различные его элементы.

Благодаря тенденции приспосабливать политику партии ктрадиционно русскому институту, деревенской общине, и принижать роль мировой революции, правое крыло в партии представляло умеренный русский национальный большевизм. Согласно одному хорошо осведомленному автору, работавшему в те годы в советском правительстве, приоритет идеи «социализма в одной стране» принадлежал лидеру правых в партии и преемнику Ленина на посту главы советского правительства Алексею Рыкову24. Его соратник в середине 20-х годов Николай Бухарин, признанный интеллектуал в партии и редактор «Правды», стал главным проводником этой идеи. Поскольку игнорирование перспективы мировой революции или даже преуменьшение ее значения считалось отходом от ленинского большевизма, публичное высказывание подобных взглядов не допускалось, тем более в то время, когда левые обвиняли правых в «национальной ограниченности». Бухарин даже публично предупреждал против склонности «плевать» на мировую революцию и заявлял, что «такая склонность могла бы дать толчок подъему своей собственной особой идеологии, своеобразному “национальному большевизму” или чему-нибудь еще в таком же духе»25.

В узком же кругу, однако, некоторые члены правого крыла рассуждали совсем по-другому. Рыков говорил своему другу, американскому журналисту Рес-вику, что, «если мы, отсталый народ, перестанем играть в мировую революцию и устроим национальную жизнь по образцу нашего традиционного сельского мира, у капиталистического мира не будет причин нас бояться. Напротив, в их интересах будет поставлять нам оружие или даже присоединиться к нам, если на нас нападет Япония или Германия». Другой видный представитель умеренных, Авель Енукидзе, в одной из бесед с Ресвиком сказал, что, когда мировая революция не произошла, «именно нам пришлось расхлебывать кашу», т. е. пойти на далеко идущие уступки частному предпринимательству как в промышленности, так и в сельском хозяйстве; он также отмечал, что, если бы Ленин прожил еще несколько лет, он исправил бы свою ошибку 1917 г. относительно неизбежных и скорых революций в зарубежных странах26.

Национал-большевизм правых означал, таким образом, приспособление целей и политики режима к образу жизни преобладающе крестьянского населения и практический отказ от мировой революции, на которую делал ставку Ленин. А поскольку революционные интернационалисты в левом крыле партии во главе с Троцким не желали поступиться ленинским постулатом о том, что окончательный успех революции в отсталой России зависит от революций в более развитых странах, пропасть между двумя группировками была абсолютно непреодолимой. Они были непримиримы друг к другу, и, именно благодаря такому глубокому расколу Сталин, смог маневрировать на пути к власти и поочередно победить обе фракции.

Была ли у него, помимо этого оппортунизма, собственная политическая ориентация, отличная от позиций его большевистских соратников слева и справа? По мнению Троцкого, сложившемуся в начале 30-х годов и оказавшему значительное влияние на исследователей, такой ориентации у Сталина не было. Он был «центристом», который в стремлении к единственному, что имело для него значение — власти, — объединил силы с правыми, а потом, когда левые потерпели поражение в 1927 г., сделал резкий поворот влево против прежних союзников. Он принял программу правых, когда начал отстаивать в конце 1924 г. идею социализма в одной отдельно взятой стране, а затем заимствовал программу левых, или ее карикатурное подобие, когда в 1928-1929 гг. стал выступать с самостоятельной позиции.

В отличие от этого мнения о Сталине, я считаю, что у него была своя весьма четкая ориентация и что на протяжении 20-х годов он выработал политическую программу, в которой она и нашла свое ясное выражение. Его политика коалиции с правыми против Троцкого не позволяла ему открыто высказать подобную концепцию до разгрома левой оппозиции в 1927 г., и даже в последующие годы он старался не раскрывать в полной мере экстремизм своей программы. Эту программу можно очертить в общих чертах по различным отдельным выступлениям Сталина в течение этого десятилетия. Отличаясь от позиций как левых, так и правых, она имела индивидуальный «сталинский» характер.

Его «истинно русское настроение» превращало его в национал-большевика, совершенно отличного от умеренных в правом крыле партии. Хотя он был солидарен с правыми в утверждении, что Советская Россия может успешно продвигаться к социализму в условиях международной изоляции, между ними су-шествовало различие в том, как он и они отстаивали свои позиции, отражавшие в свою очередь различие между русским национализмом Сталина и русским национализмом правых. Как позиция национального самоуважения национализм бывает двух основных видов: патриотизм, т. е. преданность своему народу и положительным чертам его национального характера, и шовинизм, т. е. высокомерная самодовольная национальная гордость и чувство превосходства над другими нациями. Национал-большевизм правых был национализмом первого вида, Сталина — второго. Его национализм был радикальной версией русского национал-большевизма, смесь большевистской революционности с великорусским шовинизмом, который Ленин разгадал в нем еще в 1922 г. Национал-большевизм Сталина выражал гордость способностью России идти к социализму в одиночку и пробить дорогу к социалистическому будущему для всего человечества — точно так же, как она в 1917 г. указала Европе путь к революции.

Кроме того, русский национализм Сталина имел антисемитскую окраску. В середине 20-х годов Сталин исподволь использовал антисемитизм в борьбе против левой оппозиции, главные лидеры которой — Троцкий, а потом Зиновьев и Каменев — были евреями. Он поощрял травлю лидеров оппозиции именно за то, что они были евреями, на собраниях, проводимых в заводских партийных ячейках27 Свою группировку в партии он определял как русскую фракцию, а троцкистскую — как еврейскую. Похоже, Сталин пришел к убеждению, что евреи, какими бы обрусевшими они ни были в культурном отношении, не способны стать подлинно русскими, что, например, нашло свое выражение в том, что он взял в кавычки слово «русские» в пассаже, где упоминались «русские» меньшевики типа Абрамовича и Дана28. Смысл этого приема для партии, для страны и для него самого заключался в том, что большевизм является не еврейским феноменом, а национальным русским явлением и что Ленин как основатель партии и он, Сталин, как будущий преемник Ленина являются подтверждением этой истины.