Чтение онлайн

Внешнеполитические события подкрепили аргументы Сталина. Советская финансовая помощь английским рабочим во время всеобщей забастовки 1926 г. спровоцировала нападения на советские представительства в Пекине, Шанхае и Лондоне. Захваченные при этом документы были использованы британским правительством для обоснования разрыва в мае 1927 г. дипломатических отношений с Советским Союзом. Двумя неделями позже в Польше был убит советский полпред ПЛ. Войков. В Москве это убийство преподнесли как свидетельство существования тайного антисоветского заговора. Вскоре на международном горизонте тучи сгустились еще больше: руками Чан Кайши, до этого пользовавшегося' советской поддержкой, была разгромлена китайская коммунистическая партия. И наконец, Франция прервала экономические переговоры с СССР и потребовала отзыва советского полпреда К. Раковского. Чрезмерное муссирование прессой этих событий вызывало неподдельный страх у советских людей. Вот почему этот эпизод советской истории получил название «страх военной угрозы в Советском Союзе в 1926-1927 гг.».

В июне 1927 г. из поездки по Западной Европе возвратился в СССР нарком иностранных дел Георгий Чичерин. Позднее, давая интервью иностранному журналисту Луи Фишеру ^США), он рассказал ему следующее: «В Москве все только и говорили о войне. Я пытался разубедить их. “Никто не собирается нападать на вас”, — разъяснял я настойчиво. Тогда один мой товарищ все мне объяснил сам: “Ш-ш! Мы прекрасно об этом знаем. Но все эти разговоры необходимы нам для борьбы с Троцким”»17 Опасность войны была, таким образом, инсценирована в ходе антитроцкистской кампании. Затем, уже в кульминационной фазе этой кампании, она понадобилась для того, чтобы обвинить оппозицию в безответственном разжигании внутрипартийной борьбы в период резкого обострения международных отношений. Разжигал всю эту кампанию сам Сталин. В июле 1927 г, в «Правде» появилась его статья, первые строки которой гласили: «Едва ли можно сомневаться, что основным вопросом современности является вопрос об угрозе новой империалистической войны. Речь идет не о какой-то неопределенной и бесплотной “опасности” новой войны. Речь идет о реальной и действительной угрозе новой войны вообще, войны против СССР — в особенности»18.

Сталин продолжал подчеркивать существование серьезной военной угрозы, даже когда страх перед войной уменьшился. Выступая в декабре 1927 г. на XV съезде ВКП(б), он попытался показать, что современное положение на международной арене напоминает ситуацию накануне Первой мировой войны, «когда убийство в Сараево привело к войне». Послевоенный период временной стабилизации капитализма заканчивается, и «на всех парах идет подготовка к новой войне». «Если два года назад, — продолжал он, — можно было и нужно было говорить о периоде некоторого равновесия и “мирного сожительства” между СССР и капиталистическими странами, но теперь мы имеем все основания утверждать, что период “мирного сожительства” отходит в прошлое, уступая место периоду империалистических наскоков и подготовки интервенции против СССР»19.

Несмолкаемая барабанная дробь постоянных предостережений о военной угрозе сослужила Сталину службу сначала в борьбе с левыми, а затем также и в борьбе с правыми, отразила его политические цели. В то же время внешнеполитическая позиция Сталина как тогда, так и впоследствии характеризовалась чем угодно, но только не желанием воевать. Хотя Сталин и действовал, исходя из предположения о неизбежности и даже желательности в силу ряда причин этой войны, он тем не менее пытался оттянуть ее и воспользоваться полученной таким образом передышкой для скорейшего создания мощной тяжелой и военной промышленности.

"а: .-

Шахтинское дело >т, 1 у -..л,-г ,гуг

Деятельность политических лидеров может быть успешной лишь в том случае, если им удастся убедить других активных участников политических событий в правильности своего политического диагноза. Когда же объективная ситуация не подтверждает этдт диагноз, беспринципные политики прибегают к намеренному обману, идут на подтасовку фактов, чтобы создать видимость того, что общая ситуация именно такова, как они ее оценивают.

Именно так и действовал Сталин в 1928 г., чтобы создать видимость военной опасности. Исчезновение у людей страха перед войной потребовало от Сталина новых зримых свидетельств, которые подкрепили бы его заявление о враждебности империалистических государств к СССР и об их готовнбсти вмешаться во внутренние дела страны. И вот было найдено и представлено на обозрение публики одно из таких фальшивых свидетельств, сфабрикованное соответствующими компетентными органами. Оно стало основой для процесса по так называемому Шахтинскому делу. Он проходил в мае-июле 1928 г. в Колонном зале Дома Союзов. На нем присутствовали специально отобранные советские граждане и иностранные журналисты. Обвиняемыми по делу проходили 53 инженера (в том числе и три гражданина Германии), работавшие на угледобывающих предприятиях Северного Кавказа (г. Шахты) и в Донбассе. Большинство из них представляли старую техническую интеллигенцию, придерживающуюся взглядов «сменовеховцев». Использовались они главным образом в качестве «технических специалистов», находящихся под контролем советских партийных функционеров, не имевших знаний в области техники. Инженеров обвиняли в заговоре, инспирированном из-за границы, цель которого была такова: подорвать советскую угольную промышленность и вывести из строя Донбасс. Для этого они должны были преднамеренно нарушать производственный процесс, устраивать взрывы и пожары на фабриках, электростанциях и шахтах, портить системы вентиляции в шахтах, тратить деньги на ненужное оборудование, провоцировать нарушения трудового законодательства, всячески ухудшать условия жизни рабочих. В обвинении говорилось, что преступники действовали по поручению польских, немецких и французских разведывательных служб, а также по заданию живших в эмиграции бывших владельцев фабрик и шахт.

В первые годы индустриализации в СССР в управлении крайне перенапряженной промышленностью было допущено множество ошибок, подчас вопиющих. Так, на новых заводах использовался труд неквалифицированных и нередко даже неграмотных рабочих, в большинстве своем недавних выходцев из деревни. В результате — массовая порча нового оборудования, которое в скором времени приходило в негодность. Руководители не имели технического образования, поэтому их низкая квалификация и некомпетентность приводили нередко к крупным авариям, в том числе и взрывам. Возможно, что имели место и отдельные факты вредительства со стороны лиц, враждебно относящихся к советской власти, — трудно, правда, привести точные доказательства этого. Однако о целенаправленной, преднамеренной вредительской политике, проводимой буржуазными специалистами, объединенными якобы в некую преступную группу, не могло быть и речи. Поэтому оказалось беспочвенным заявление о существовании контрреволюционного заговора, поддерживаемого извне.

Имеются материалы, которые свидетельствуют о том, что Сталин, опираясь на помощь сотрудника северокавказского отделения ГПУ Е.Г. Евдокимова, принимал участие в подготовке процесса по Шахтинскому делу. Евдокимова — до революции просто-напросто уголовника, а после революции чекиста с большим послужным списком — Сталин знал лично. В конце 1927 г. он прибыл в Москву с донесением о вредительской преступной деятельности в г. Шахты. Однако тогдашний руководитель ОГПУ В.Р. Менжинский за недостатком убедительных свидетельств отказался проверять предоставленную ему информацию. Тогда Евдокимов обратился к Сталину и получил его поддержку. В результате делу был дан ход при личном содействии Сталина вопреки протестам главы правительства Рыкова и нового руководителя ВСНХ В. Куйбышева, которые опасались губительных экономических и политических последствий этой аферы20. Под физическим и психологическим давлением арестованных заставили признаться в причастности к фиктивному преступному заговору. Позднее двое из осужденных, Боярышников и Миллер, встретившись в лагере с В. Шаламовым, рассказывали ему о применявшихся к ним способах давления. Это были «конвейер» (так назывался непрерывный допрос, на котором допрашиваемому не позволялось спать), длительное одиночное заключение, помещение в камеры с ледяным либо горячим полом21.

Когда подготовили все необходимые материалы, позаботились о том, чтобы зрелище было проведено по всем правилам театрального искусства. Подсудимые, судьи, государственный обвинитель Н. Крыленко и его помощники, стенографисты, охрана со штыками наголо находились на освещенном особым образом высоком помосте, напоминающем сцену22. Председательствующим судьей был умный, ловкий и хитрый юрист А.Я. Вышинский. Надо отметить, что старые большевики не питали доверия к этому человеку. Они помнили о его меньшевистском прошлом и о том, как он, будучи в 1917 г. во главе жандармерии одного из районов Москвы, отдал в июле приказ об аресте большевиков23. Сталин впервые встретился с Вышинским (который был на три года моложе его) в 1907 г., во время своего заключения в Баку. Позднее политическая карьера Вышинского была обеспечена благодаря покровительству со стороны Сталина. В 20-е годы Вышинский занимал пост ректора Московского университета. Поэтому Шахтинское дело, в котором он предпринимал все возможное для доказательства виновности подсудимых, стало его настоящим политическим дебютом. Вышинский использовал все свои способности для доказательства виновности подсудимых. В советской прессе этот показательный процесс получил широкую огласку. Его результаты таковы: 11 подсудимых были приговорены к высшей мере наказания, а большинство других получили различные сроки тюремного заключения. Только несколько человек, включая и четырех немцев, не были осуждены. Из приговоренных к смерти одиннадцати человек шестеро были помилованы, но пятерых, ни в чем не повинных, все-таки расстреляли.

На этом первом показательном процессе сталинской эры лишь 10 из 53 подсудимых полностью признались во всех предъявленных им обвинениях и впутали в дело других. Пять человек признались только частично. Остальные отстаивали свою невиновность и отвергали все обвинения. Один из подсудимых на суде не присутствовал — по словам его адвоката, он в ходе следствия сошел с ума. На театрализованном процессе признания выбивались из подсудимых столь неумело и несовершенно, что даже просоветски настроенные иностранные журналисты без труда смогли понять, что на обвиняемых оказывалось грубое и бесчеловечное давление. Один из подсудимых попытался на суде отказаться от своего признания, заявив: «Я едва осознавал, что подписывал». Другой же, первоначально отвергший все предъявленные ему обвинения, объявил потом на суде, что он все-таки подписал признание. После этого заявления ему сделалось дурно, ибо его жена закричала из зала: «Коля, дорогой! Не лги! Не лги! Ты же знаешь, что ты невиновен!»24.

Санкционируя действия, названные впоследствии «спецеедством», процесс сослужил хорошую службу политическим целям Сталина, заключавшимся в развязывании борьбы с правыми и их сторонниками, поддерживавшими связи со старой технической интеллигенцией. Однако еще одной целью было пробудить в советских людях страх перед войной, пытаясь убедить их в том, что враждебный капиталистический мир уже приступил к интервенции — через внедрение в их ряды врагов, скрывающихся под маской верноподданных граждан. Сталин уже говорил об этом 8 апреля 1928 г., за несколько дней до открытия показательного процесса по Шахтинскому делу. Он охарактеризовал предполагаемый заговор как «экономическую контрреволюцию» и утверждал, что международный капитал, потерпев неудачу в военно-политической интервенции в годы Гражданской войны, пытается теперь с помощью различных групп контрреволюционных буржуазных специалистов осуществить «экономическую интервенцию». «Глупо было бы предположить, что международный капитал оставил нас в покое, — подчеркивал Сталин. — Шахтинское дело знаменует собой новое серьезное выступление международного капитала и его агентов в нашей стране против Советской власти»25. И далее: «Мы имеем врагов внутренних. Мы имеем врагов внешних. Об этом нельзя забывать, товарищи, ни на одну минуту». Каков же вывод? Поспешить с осуществлением «революционной политики» при сохранении максимальной бдительности.